Дачный поселок ОГПУ хорошо охранялся. Витицкий любил приезжать сюда летом, когда густой смоляной воздух был расчерчен желтыми стволами деревьев и белыми солнечными лучами, пробившимися сквозь игольчатые могучие кроны. Он тогда уходил в чащу, ложился в высокую траву и лежал неподвижно часами. Ему казалось, что его тянет в поселок оттого, что там тихо и безопасно. Нет московской толчеи, злобных нищих людей, источающих немотивированную агрессию. Иногда он представлял себе пустынную Москву, какой она бывает в предрассветный час, вот это да – это его город. Он чувствовал, что сослуживцы думают так же. Когда-нибудь они сделают свой город таким, каким он должен быть – безопасным, чистым, свободным от чужих, враждебных флюидов.
Вечеринку устраивал Леня Эйтинтон. Хороший, симпатичный парень из иностранного отдела отправлялся на нелегальную работу в Китай резидентом ОГПУ. Было принято перед отъездом вот так собраться в кругу посвященных, выпить на дорожку, поголосить русские песни, расслабиться, сходить к озерцу в чащобу.
Как ни странно, Эйтинтон был невесел. Витицкому показалось, что предстоящая работа по разложению белой эмиграции в Шанхае и Харбине не радует его.
– Ты прав, Адамчик, в этих азиатских странах ничего мне не мило. Природа там хоть и изящней, но какая-то миниатюрная, аккуратная, чересчур красивая, что ли. Ты же знаешь, я альпинист. Люблю горы. Как хорошо! Бывает, возьмешь ледоруб, и вперед. Мечтал об Альпах, о Европе…
– Не получилось?
– Родня, блядь, поднасрала. – Эйтинтон сплюнул. – Отказались прислать приглашение, а ведь какая могла быть крыша: легальная, пуленепробиваемая…
Эйтинтон мечтательно поцокал языком:
– Эх, обидно.
– Ну, ничего, не расстраивайся, – Витицкий похлопал его по плечу, – не на всю же жизнь в Китай, побываешь еще и в Альпах, и в Кордильерах. Так что ледоруб свой не выкидывай пока, альпинист, пригодится.
Они рассмеялись.
В этот момент произошел тот редкий случай, в который всегда верил Витицкий. Кто-то затянул казацкую песню. Песня была тягучая и тоскливая.
Витицкий застыл от неожиданности. Жадно и изумленно вслушивался в слова. Мотив был простой, но в таинственной тишине ночи, в этом серебристом блеске лунного света негромкие, несколько однообразные звуки манили к себе с какой-то неотразимой силой… От предчувствия удачи у Витицкого заболела голова, он подошел к певцу и, когда тот закончил, спросил:
– Вы казак?
– Да что вы, ни в коем случае…
Певец был сотрудником Специального (шифровального) отдела ОГПУ. Выяснилось, что в 1922 году к нему попал удивительный текст. Огромный, почти полторы тысячи страниц, роман из казацкой жизни, охватывающий дореволюционный период и период Гражданской войны. Певец делал почерковедческую экспертизу и подсел на книжку капитально. Увлекся донским бытом, казаками – в общем, стал большим поклонником. Само собой, в отделе понимали: издавать это нельзя – роман контрреволюционный. К тому же есть много странностей.
– Изъяли рукопись у молоденького паренька, арестованного по какому-то мелкому хозяйственному делу. Была еще путаница с его возрастом: то ли семнадцать лет, то ли больше. Но в любом случае, парень молодой. Кто написал, спрашиваем, он мнется, крутит. Вроде, сначала говорил, сам написал, потом, дескать, нашел. Где нашел, на помойке, что ли? Не отвечает. Потом ахинею нести начал – про летаргические сны чего-то рассказывать. Провели экспертизу – от строчки до строчки текст написан его почерком. Как так? Если он написал – значит, несравненный гений, если списал – где оригинал? В общем, темная история, но роман, я тебе скажу… сильный! У нас все перечитали, потом Дзержинский забрал читать, говорили, хотел Ленину в Горки отвезти, но тот уже того, плохо соображал, больной совсем. Дали еще кому-то посмотреть, Буденному что ли, и под замок! Засекретили. Текст в хранилище, пацана думали расстрелять, но Дзержинский сжалился и приказал: пуганите хорошенько, чтобы не трепался, и отпустите. Пусть живет. Талантливый паренек.
– Да, гуманно, – сказал Витицкий. – А как запросить дело, фамилия паренька какая?
– Шолохов, Михаил Александрович.
Архив откликнулся быстро. Пыльную коробку с бумагами принесли в кабинет Витицкого спустя несколько дней. Он сдул пыль и приступил к чтению. Нельзя сказать, что роман ему понравился. Скорее нет. У Адама всегда был свой, особый взгляд на литературу. Но дело даже не в этом. Он искал факты. Факты, необходимые для осуществления задуманной операции. Сначала дело – а уже потом рассуждения о литературных пристрастиях.
