– Роман? Роман раскрывает трагедию донского казачества в годы революции и Гражданской войны. В нем нашли глубокое и всестороннее отображение своеобразный уклад жизни казаков, их традиции, культура, неповторимая донская природа…
Витицкий смотрел на Шолохова с прищуром.
– Ну а что скажете, мой юный сочинитель, об образе Ермакова? Есть ли у него прототип?
Допрос все больше напоминал экзамен. Михаил Александрович продолжал считать варианты. Он чувствовал, что сейчас, в этом кабинете, решается то большое, то главное, что бывает в жизни каждого писатели. И от ответов зависит его будущее.
– Абрам Ермаков – реальная историческая фигура, но он умер весной 1920 года. Дописывая роман, я использовал биографию его брата-близнеца Харлампия, с которым случайно встретился после войны.
Контуры предстоящей операции, словно красивейший пейзаж, открылись перед Витицким. Открылись внезапно, как открываются перед всадником, взобравшимся на вершину холма, чудесные горизонты.
– То есть вы хотите сказать, – вымолвил он, – что истинный автор, белогвардеец Крюков, описывал жизнь одного брата, а вы, украв рукопись, изменили ее, подогнав под биографию другого?
– Да, это можно сформулировать именно так.
– Но как вы посмели?! Зачем вы это сделали?
– Мне всегда казалось, что концепция крюковского сюжета о казаке-белогвардейце примитивна. Такой сюжет ни в коем случае не отражает реальное положение дел на Дону, реальную трагедию братоубийственной гражданской войны. Крюков как идеолог Белого движения был слишком необъективным. Он уплощал роман, который должен был стать величайшим произведением о терзаниях донского казачества. Я всегда говорил ему, старался повлиять… – Шолохов осекся. Витицкий смотрел на него как на больного.
– Кому говорил, Шолохов?! Что вы несете?!
Михаил Александрович забегал глазами, сгорбился и поджался, превратившись в одну секунду из двадцатилетнего юноши в забитого, преждевременно стареющего интеллигента средних лет. Мысль его лихорадочно работала – как же выкручиваться?
– Я… я успел пообщаться с Крюковым в госпитале, он сам дал мне прочитать… Мы беседовали…
– Вам было пятнадцать лет, Шолохов.
– Да! И что же?
«Действительно – и что же? Человек он явно неординарный. И к роману, которым восхищался сам Дзержинский, руку свою очевидно приложил. В конце концов, – думал Витицкий, – какое мне дело до того: списал, не списал, переделал, не переделал… У меня другие задачи».
– Ну, ладно, продолжим. Итак, Шолохов, вы утверждаете, что в первой половине романа описывается реальный белогвардеец Абрам Ермаков.
– Да, в общих чертах.
– Вы утверждаете, что он умер весной 20-го года. От ран?
– От тифа.
– Не важно, Шолохов, не важно. Важно другое. Постарайтесь понять: от точности вашего ответа зависит очень многое, зависят жизни конкретных людей, ваша собственная жизнь. Внимательно выслушайте вопрос, прежде чем ответить. Готовы?
– Да.
– Внимание, вопрос: Абрам Ермаков точно умер или это ваши домыслы?
– Так же точно, как то, что вы живы.
– Откуда такая уверенность?
– Я видел тело, – соврал Шолохов.
– Час от часу не легче. Вы что, ясновидящий?
– Ничего подобного, – Шолохов опять заерзал. – Просто Абрам Ермаков находился в том же монастырском госпитале под Незамайновской и умер за несколько дней до Крюкова.
– Головой отвечаете?
Шолохов пожал плечами.
– А чем еще?
– Ну, хорошо. – Витицкий вызвал помощника. – Разузнайте, что это за Незамайновский такой, есть ли там монастырь, и если есть, прошерстите все архивы. А вам, Шолохов, – Витицкий взглянул в глаза молодому человеку, – придется побыть какое-то время у нас, пока информация проверяется.
– Я арестован?
– Наоборот, если ваши слова подтвердятся, вы наняты на работу. Начинается новый этап вашей творческой деятельности.
Информация подтвердилась. Абрама Ермакова в живых не было. Операция, получившая название «Гремучий студень», набирала обороты.
– Ваша задача, Харлампий Васильевич, войти в доверие к полковнику Голубинцеву, а через него непосредственно к генералу Абрамову. Готовьтесь к переброске в Болгарию, а затем, возможно, в Сербию. Конечно, под видом своего безупречного брата Абрама. Так что тренируйтесь, привыкайте потихоньку-полегоньку.
– Как скоро это должно произойти, Адам Борисович? – Ермаков уже начал осваиваться в роли советского разведчика и обращался к шефу исключительно по имени-отчеству.
– Не так скоро, как хотелось бы, Харлампий Васильевич. Пока поработаете в каком-нибудь сельсовете на родине. Нам потребуется немало времени, чтобы подготовить по-настоящему красивую комбинацию.
С середины 1925 года в жизни молодого писателя Шолохова происходит ряд положительных изменений: перед ним одна за другой открываются двери московских журналов и издательств; рассказы молодого автора печатаются не только в «Журнале крестьянской молодежи», но и в «Комсомолии», «Смене», «Огоньке», «Прожекторе». Он получает престижное предложение выпустить в государственном издательстве первый свой сборник. Его принимают в члены РАПП. Маститый Александр Серафимович пишет предисловие-напутствие.
