«20 марта. Лопнул носовой швартовый канат в пять часов утра по местному времени. Пришлось срочно производить перешвартовку…»
«21 марта. В трюме № 1 корабельными крысами были прогрызены два мешка с чаем. В целях профилактики борьбы с грызунами под руководством судового врача Стивена Ингера в местах их наиболее вероятного скопления были разложены приманки со стрихнином…»
– Давай, дорогая, – сказал я. – Нас будут ждать.
Я стоял посреди каюты, разряженный в пух и прах, и нетерпеливо переминался. На мне красовались серый фрак, белоснежная шелковая рубашка с синим жилетом и тонким, изящным галстуком. На ногах были лакированные лодочки с белыми гетрами, на голове – высокая шляпа с массивной серебряной пряжкой. В руке была старая добрая тросточка с серебряным набалдашником. Элизабет уже битый час вертелась перед зеркалом и бесконечно хмурилась, то и дело находя какой-то изъян в своем туалете. В белом парике и громадном зеленоватом кринолине она выглядела несколько старше своих лет, но при этом вид ее вполне соответствовал обществу королевского двора.
Воспользовавшись тем, что она, увлекшись собой, совершенно потеряла меня из вида, я тихонько открыл сейф и, вытащив оттуда шкатулку с драгоценностью Мулан, быстро спрятал ее во внутренний карман. Камень оказался самым настоящим бриллиантом в пять каратов и семьдесят три грани – так его описал знакомый моему отцу ювелир в Ливерпуле, которого я навестил перед самым отплытием. Это был пожилой еврей Авии Шлафман, занимавшийся скупкой краденых и контрабандных алмазов. Как оказалось, это был не просто безымянный минерал, а алмаз, в некоторой степени известный и носящий имя «Лоа Танг». Где был добыт этот камень, неизвестно, но Шлафман с уверенностью сказал, что огранен и шлифован он был в Китае императорским ювелиром Ли Чженем, и даже показал мне некоторые признаки, показывающие руку именно этого мастера. Шлафман еще долго говорил об особенности мастерства Ли Чженя, но меня это интересовало мало, так как я был напрочь оглушен ценой этого камешка. Шлафман оценил его в полтора миллиона фунтов стерлингов – и то сказал, что это лишь приблизительная оценка. Лишних вопросов он не задавал, но недвусмысленно намекнул, что меня могут ожидать серьезные неприятности, так как подобные вещи в магазинах не продаются и вполне возможно, что за «Лоа Танг» тянется нехороший след. Я хорошо отблагодарил его и отбыл восвояси. Однако предостережение Шлафмана я учел, поэтому спрятал бриллиант в сейф «Октавиуса» до лучших времен. И вот теперь, похоже, это время настало – и он сослужит мне сегодня добрую службу…
Бросив взгляд на перегородку, отделявшую помещение жены от моей каюты, я махнул рукой и вышел наверх. День был прекрасный, солнце ярко освещало набитую судами гавань, кипящую от толпы пристань, и свежий ветерок приятно шевелил волосы. На берегу около сходен нас уже поджидал присланный за нами экипаж, на котором, издали видный, красовался герб Британской Ост-Индской компании. Вороные лошади, запряженные шестеркой, нетерпеливо кивали головами, грызя удила. Уллис, стоя возле кареты и опершись на трость, с нескрываемым одобрением рассматривал стройный корпус «Октавиуса».
– Прекрасная шхуна! – пробасил он вместо приветствия, стискивая мою руку. – Обводы и вооружение сами говорят за себя. Славное приобретение, черт возьми!
Со скрытой улыбкой я показал ему на сходни, и он поднялся на палубу, где принялся неторопливо прохаживаться с видом знатока, разглядывая все вокруг. Команда, занимаясь судовыми делами, с интересом посматривала на неожиданного гостя, оживленно переговариваясь между собой.
Выдержав необходимую паузу, я пригласил его к себе в каюту. Элизабет продолжала прихорашиваться за своей перегородкой, и мы присели за мой стол.
