— Сразу видно бывшего прапорщика. Хлебом не корми золотопогонника — честь отдай. Мы еще посмотрим, какого ты добра принес.
Наковальнин накинулся на Борисова, который по команде «встать» поднялся вяло и нехотя.
— Ты что же это, как корова на льду, стоишь?.. А?
— Ну вот еще! — с деланной серьезной миной ухмыльнулся Борисов. — Буду перед каждым спекулянтом руки по швам держать…
Наковальнин, деловито озираясь, спрятал сало в фанерный баул, который он выдвинул ногой из-под кровати Борисова, и подошел к Северьянову.
— Ты уже зубришь «Лекции по введению в экспериментальную педагогику» Меймана?
— Да, вот страниц триста отмахал.
Пока оба приятеля разговаривали о плодовитости Меймана, который отгрохал одно «введение» в трех томах, Борисов потихоньку замкнул свой баул, а ключ спрятал в пиджак, висевший на спинке кровати.
— Теперь посмотрим, кто будет сало есть, — объявил он. Глаза его смотрели серьезно, губы улыбались.
— Спасибо, Коля, за коптерскую распорядительность. — Наковальнин подошел к баулу и потрогал замок. — Когда потеряешь ключ, обратись ко мне.
— А у тебя разве есть второй?
— Даже два.
В клубной комнате Коробов пел уже новую песню. Наковальнин подтянул ему чистым первым тенорком:
И вдруг спохватился:
— Да, чуть не забыл! Тебе, Степан, письмо. Только не от Гаевской, Барсуков пишет.
Наковальнин вытащил из бокового кармана гимнастерки письмо и передал его Северьянову.
Через час-полтора приятели сидели за столом. Перед ними в солдатском котелке дымилась сваренная с салом толченая картошка. Каждый держал благоговейно в щепотке по тоненькому, как листочек, ломтику черного хлеба. Хлебный пластик Наковальнина был покрыт тонким листиком сала — премия, жалованная ему Борисовым по единодушному решению четверки за удачную вылазку на Сухаревку. Наковальнин был сейчас поэтому рассудительно великодушен и, как он сам говорил о себе, способен вникать в самую суть вещей.
— Вот! — поднял он гордо на ладони свой ломтик. — Тут вся наша сила! Все начала и концы всех философий. Без этих высших субстанций всего сущего «ничто же бысть, еже бысть». Все движется к ним и от них.
— Не единым хлебом с салом жив человек, — возразил с обычной своей ленцой Борисов, разливая из чайника по жестяным кружкам черный, как деготь, чай. — Есть еще и картошка. А если говорить о силе — нет ничего сильней человеческого ума, всякая сила ему уступает.
— Правильно, Коля! — в один голос подхватили Ковригин и Северьянов.
— Эх вы, несчастные идеалисты! — Наковальнин положил на стол свой хлеб и, потирая живот мясистыми ладонями, залился искренним издевательским смехом. — Да посади вас, умников, на одну воду хотя бы на недельку, что от вашей воображаемой интеллектуальной силы останется? В ваших черепах сейчас же воцарится слабоумие.
— Знаем не хуже тебя, что веревка — вервие простое! — вставил с напускным глубокомыслием Борисов.
— Моя веревочка не простое вервие! — поднял опять перед собой свой пластик хлеба с салом Наковальнин. — Любой политик, если он будет держаться за эту веревочку, никогда не сделает ошибку.
Они поели. Северьянов сел на свою койку.
— С точки зрения сегодняшнего дня ты прав, Костя! — грустно согласился Северьянов. Он успел прочитать очень неприятное для него письмо Барсукова. — Сейчас главное — борьба за хлеб. Голод…
— Лучший повар! — перебил его строго Борисов. — Вношу на обсуждение практический вопрос. Так как сало очень большая сила, а хлеба у нас почти нет и картофель мы сегодня весь доели, то я предлагаю…
— Интересно, что предлагает наш коптер, — вставил, готовый брызнуть своим беззвучным смехом, Ковригин, — самый бережливый в мире коптер?
— Бережливость — лучше богатства, — с притворно нравоучительной миной ответил Борисов. — Я предлагаю коллективно сделать вылазку на Сухаревку за картошкой!
Все, кроме Северьянова, с горячей заинтересованностью начали обсуждать предложение Борисова. Северьянов сидел на своей кровати подавленный и равнодушный и к картошке и к салу. Барсуков, односельчанин и друг его детства и тоже учитель-экстерн, писал, что на июнь переехал к сестре в село Летошники, на родину Гаевской, и часто видит ее с демобилизованным прапорщиком — председателем правления сельпо. Говорят, будто она собирается выходить за него замуж. Бывший прапорщик от нее без ума. Барсуков писал далее, что часто видит их на вечерних прогулках в березовой роще. Раза два заставал их в очень интимных позах, а однажды культурный кооператор, стоя на коленях перед Гаевской, зашнуровывал ее ботинки и целовал прелестные ее ножки…
Наковальнин хлопнул себя по лбу ладонью.
— Да, чуть не забыл, братцы! Умер Плеханов. В сегодняшних газетах напечатано.
— Царство ему небесное! — с притворной набожностью перекрестился Борисов. — Как-никак, а отец русской социал-демократии.
