— Я думаю, — заговорил наконец Северьянов, — потребности в коммунизме будут определяться не единолично, не произвольно, не путем сплошняка. А одаренность и бездарность? С этим, мне кажется, справятся коммунистическая педагогика и медицина. Это явление временное… Это продукт анархической, непорядочной и безответственной половой жизни.
Шанодин дошел, замедляя шаг, до двери, повернулся на ходу кругом и, подперев дверь спиной, обвел комнату и присутствующих своим умным, насмешливым взглядом.
— Каждому по потребностям. Все-таки это очень не реально, — сказал он. — Допустим, общество произвело тысячу енотовых шуб и две тысячи собольих шапок, а желающих надеть енотовые шубы и собольи шапки двадцать миллионов человек. Что прикажете делать?
— Подумаешь, какая трудность! Премируем сверх потребности енотовыми шубами и собольими шапками тех, кто лучше поработает, вот и вся недолга, — засмеялся Борисов.
В клубной комнате общежития послышались звуки рояля, мягкий баритон Коробова пел: «Есть на Волге утес…»
Шанодин встряхнулся и запросто, по-приятельски предложил:
— Пошли, что ли? Послушаем и споем. Ты, Северьянов, подтянешь, говорят, ты свой талант певческий закапываешь в землю. Пошли! Довольно нам кричать и петушиться. — Северьянов в ответ вынул из-под подушки книгу и лег на койку. — Отвергаешь мировую? А зря. Политика политикой, а искусство, брат, искусством. Политика разъединяет, а искусство объединяет!
— Чепуху несешь! Искусство — самая острая политика и не всегда и не всех объединяет! — Раскрыв книгу, Северьянов стал ее перелистывать.
Через открытую Шанодиным дверь из клубной комнаты общежития отчетливо доносились слова песни:
— Закрой, пожалуйста, Николай, дверь! — попросил Северьянов, не отрывая глаз от книги.
С первых дней съезда-курсов Северьянов в свободное от лекций, семинарских и других заседаний время запоем читал книги, рекомендованные лекторами. А брошюру, которую подарил ему Ленин, Северьянов заучил почти назубок. В эти же дни он увлекался экспериментальной психологией.
Борисову хотелось сейчас сказать хотя бы несколько слов о Шанодине, который произвел на него сегодня, как никогда до сих пор, отталкивающее впечатление. Но заметив, с каким строгим напряжением Северьянов вчитывается в книгу, сдержался и, не торопясь, пошел закрывать дверь.
Северьянов неожиданно захлопнул книгу.
— Тьфу! С Шанодиным поговоришь — словно мыла наешься! Чем-то уж очень напоминает он нашего Овсова, только тот прямей и откровенней. А впрочем, Коробов прав. Надо с ними спорить, а не ругаться. Но что делать, когда я ничего в нем похвалить не могу, а ведь очень хочется найти и похвалить в человеке, даже таком, как Шанодин, что-нибудь хорошее и сказать ему доброе слово.
Борисов тихо промолвил:
— Когда бы на эту крапиву да не мороз, с нею сладу бы не было. — И уже с откровенным недоброжелательством: — Все, что он говорил здесь, совершенно не то, о чем он пришел говорить. Он думал, что ты сам проболтаешься о Токаревой… Его очень волнует, почему она изменила к нему отношение. В какой степени ты причина этому. Но главное, что она начинает сочувствовать большевикам. Токарева его терпеть не может, а он еще больше кружится около нее чибисом.
— Хотел бы я и его и Токареву послать ко всем чертям.
— Если бы можно было, я бы тоже помог тебе, но, видно, нельзя. Вчера на Девичьем поле она гнала его от себя: «Надоел ты мне хуже горькой редьки! Уходи! И чтобы тебя мои глаза не видели!» А он: «Что с тобой, Маруся? Ты стала такая нервная и раздражительная! В Туле считала меня своим лучшим другом, а здесь гонишь?» Она ему: «Как ты смел так дерзко разговаривать с Лениным?» — «Но ведь и ты была не очень почтительна?» — «Я искренне сомневалась тогда в Брестском мире и очень сожалею об этом». — «А теперь?» — «А теперь я одобряю Брестский мир. Целый вечер вчера спорила с Северьяновым, и он доказал мне мою, нашу неправоту». Шанодин задрал голову, как петух, хлебнувший воды: «Ах вот как? Значит, взгляды менять легче, чем перчатки!» Токарева отвернулась от него, а он чуть не со слезами: «Подумай, Маруся! Станешь большевичкой… А вдруг власть большевиков… ау!.. Что тогда?» Мне показалось, что Токарева плюнула ему в лицо. «Трус ты подлый, — сказала, — запомни! Если я пойду к большевикам, то уж никогда, ни при каких обстоятельствах ни одного шагу назад не сделаю!»
— На словах волевая, — процедил сквозь зубы Северьянов, — на деле-то какова?
Борисов, не торопясь, не то с завистью, что Северьянов, а не он, нравится такой красивой девушке, не то с обидой на нее, заключил свой рассказ так:
— Этой девке только бы штаны надеть!
Плотно закрытая Борисовым дверь с грохотом распахнулась. В комнату с маленьким бумажным кульком в руке вошел толстоплечий Наковальнин.
— Встать! Я сало принес. Ну, чего сидите как истуканы? Или вы совсем отощали от хлебных восьмушек?
Северьянов, посмеиваясь добродушно, оттолкнулся и соскользнул с кровати.
