— И, по-твоему, она лучше, когда без души?.. Вашу умную политику одобряют кулаки, а бедняки нет. Кулаки считают ее умной, а бедняки — глупой.
— Хватит! Надоело: кулаки, бедняки… На вот, прочти! Погибли замечательные русские люди — вожди красного казачества Подтелков и Кривошлыков. Первые большевистские ораторы на Дону. Дельные ребята: сорок шесть казачьих полков под красные знамена Советов поставили.
— Ты говоришь о них, как будто вместе с ними кашу из одного котелка ел.
Шанодин насмешливо оскалил зубы, отчего показался Северьянову очень похожим на козла.
— В Саратове тоже восстание, — продолжал Шанодин, задорно подняв свою красивую голову. — Чехословацкий корпус по заданию Антанты движется на Самару. В Москве мы все скоро с голоду ноги протянем.
— Не каркай, черный ворон! — сощурил глаза Северьянов. — Мы не твоя добыча и, как говорит Вордак, разучились пулям кланяться.
Шанодин пожал плечами, выражая беззлобное недоумение.
— Чего ты задираешься, Северьянов? Сам ты говорил — задир всегда бьют. И что ты на меня так смотришь, будто эти кулацкие восстания я организую?
— До сегодня, Шанодин, эсеров я называл товарищами, а теперь не могу. Вот и все… И все же садись, гость ведь! — Северьянов указал Шанодину на стул и сам сел на свою кровать. — Только ради бога не пугай нас: голым разбойники не страшны. — Северьянов, подумав, спокойно посмотрел на Шанодина. — Дивлюсь я, глядя на тебя: сын инженера и в эсерах ходишь?
— Мой дед мужик. — Шанодин сел, обмахнулся газетой. — Мой земляк, член ВЦИК, вчера вечером слушал Ленина на объединенном заседании ВЦИК и Моссовета. Он говорил, что положение критическое, голод не только угрожает, он пришел.
— Ну, а дальше что говорил Ленин?
— Чего же дальше? Дальше ехать некуда.
— Подлец же этот твой земляк, хоть и член ВЦИК. Ленин говорил дальше на этом заседании, что надо, чтобы каждый рабочий, каждый партийный работник сейчас же практически поставил своей задачей переменить основное направление своей деятельности. Все на заводы, все к массам, все должны практически взяться за работу… Ленин также высказал твердое убеждение, что в борьбе с голодом мы закалим свои силы и полностью победим голод…
— Пролез-таки ты, Северьянов, и на это заседание! — с завистью выговорил Шанодин. — Умеешь ты пролезать.
— Где хотенье, там и уменье! — спокойно и рассудительно возразил Борисов. — Без всякого пролезания, по гостевому билету Степан сам прошел и нас десять человек провел.
— Ты, Северьянов, далеко пойдешь, — сказал тот.
— А я не рвусь. Но пока есть возможность — буду учиться у Ленина распознавать и ценить людей, находить им место.
— Не много ли на себя берешь?
— Пока не гнусь.
Шанодин повел потемневшие глаза в сторону.
— Впрочем, черт тебя знает, Северьянов, сколько раз я с тобой ни заговаривал, всегда чувствовал и думал: вот парень совсем еще юнец, даже как следует усы не отрастил, а логика — как взмах топора.
— Выражайся откровенней, Шанодин! Мол, топорная логика.
Шанодин иронически приподнял свои черные, тонкие брови:
— Откуда вы такие твердокаменные появились в нашей мягкотелой России-матушке? Ратуете за справедливость. Вот, например, ты безусловно справедлив, но и страшен черт тебя знает как в этой своей справедливости. Ты с безжалостным простодушием веришь, что все совершаемое во имя революции — благо.
— Разве это неправда?
— Правда, конечно, но это-то и страшно!
— А когда вы норовите взнуздать коня с хвоста — это ведь тоже небезопасно.
Шанодин встал. Он с минуту ходил молча по комнате. Потом остановился перед Северьяновым.
— Я социализм ясно представляю: средства производства принадлежат обществу, классов нет. Продукты распределяют общественные органы, труд по способностям — продукты по труду. Все как на ладони видно, а вот от каждого по способностям, каждому по потребностям… не укладывается в моей дурной голове.
Тут уж голова виновата, а не коммунизм, — возразил на этот раз спокойно Северьянов, а про себя подумал: «Очень напоминаешь ты мне нашего Овсова, только тот свои кулацкие рассуждения выводит из практики, а ты из книг».
— И вот еще вопрос, — продолжал Шанодин, опять похаживая тихо по комнате. — Хлеб, масло, мясо можно поделить по потребностям, а как быть с одаренностью и бездарностью? Как в коммунизме наладить общественное распределение этих продуктов?
Северьянов погладил нервно свой мягко очерченный, но упрямый подбородок, и его глаза опять стали злыми, лицо, сумрачным и встревоженным. Голову сверлила чужая мысль.
— Это женский вопрос! — безмятежно и с лукавой ленцой сказал Борисов.
— Почему женский? — удивился Шанодин.
— Потому что они рожают, а не мы. Раз они рожают, то пусть и обсудят, как им рожать одаренных, а бездарных не рожать. — Сказав это, Борисов равнодушно следил за выражением лица эсерствующего интеллигента, но сквозь маску этого равнодушия светилась глубоко запрятанная внутренняя улыбка.
