Отказавшись наотрез от водки, Северьянов с аппетитом принялся за яичницу. После мерзлого хлеба, разваренного в кипятке, служившего главной пищей в течение трехсуточных походов в погоне за Маркеловой бандой, горячая яичница казалась пищей богов. Самаров все еще стоял, держа в одной руке бутылку, в другой — налитый самогоном стакан. На выручку приятелю подоспел Семен Матвеевич:
— Потчевать, Игнатьевич, потчуй, а неволить не неволь! Гостю ведь честь, коли воля есть.
За яичницей появились на столе горячие гречневые блины и миска творогу со сметаной — одно из излюбленных блюд в этих краях. Северьянов не умел разыгрывать ломливого гостя, да и не по характеру была ему эта роль. Он ел запросто, за обе щеки. Это ободрило Самарова и хозяйку. Семен Матвеевич встал из-за стола первый:
— Просим прощения за ваше угощение! Приезжайте и вы к нашему крещению рождества похлебать, масленицы отведать!
Самаров на балагурство старика ответил поясным поклоном с широкой улыбкой:
— Гость доволен — хозяин рад!
— Пойду-ка на кухню! Там угольки вольные. Трубку выкурю! — объявил Семен Матвеевич. — Винцо — радость, а трубка да баба — первая забава.
— Старик, а большой греховодник! — ухмыльнулся дьячок.
— Я старик, у которого душа еще не сгорбилась. А грешу только словом, потому как не люблю в чужих дачах охотиться.
Северьянов встал. Намек друга больно уколол. Поспешно, и стараясь не глядеть в лицо Самарову, поблагодарил хозяина за гостеприимство. «Старый хрен! — сердито подумал о своем друге Северьянов. — Что это он сегодня вздумал мораль мне читать?» И чтоб скрыть волнение, уставился на копию картины Перова «Охотники на привале», которая висела на другой стене против копии шишкинской картины. Не сводя глаз с перовского балагура, тихо спросил у дьячка:
— Вы охотник?
— В наших краях диво быть не охотником. В прошлую зиму двух лосей положил. А зайцам и прочей божьей пищи счету нет.
— Где вы рамы для картин заказывали?
— Сам делал. И сию келью, и все присное к ней собственными руками возвел. Клиросным песнопением я привлек только мою горлицу в готовую горницу. В церковном причте я случайный гость. Самаровы, древнейшая династия столяров и плотников, — богом проклятый род.
— За что?
Самаров показал желтые лошадиные зубы.
— За то, что много лесу извели.
— В коммуне вы будете очень нужным человеком.
— К чему и речь завел с вами в пути.
Северьянов искренне верил желанию дьячка стать коммунаром. Будучи убежден в преимуществе крупного коллективного хозяйства, он не допускал мысли, что Самаров, как и некоторые другие, могут вступать в коммуну, лишь ожидая ее скорого развала и дележа жирных приусадебных земель куракинского имения.
— Премного буду обязан! — поклонился Самаров. Вошла дьячиха. Самаров помог жене убрать со стола, и гостеприимные хозяева не замедлили оставить Северьянова одного в комнате. «Мой друг, наверно, всю кухню зачадил!» — подумал Северьянов и решил позвать его, чтоб продолжать путь. Но не успел он сделать и одного шага, как дверь за ситцевой портьерой тихо скрипнула. В столовую вошла Гаевская. Северьянов так опешил, что позабыл даже поздороваться. «Она подслушивала? Хороша же ты, моя горлица!» Гаевская стояла, виновато опустив голову.
— Как вы оказались здесь?
— Я знакома с Самаровыми. После обедни всегда захожу к ним.
— Ах да, совсем забыл, что вы усердно боженьке кланяетесь! — Спокойные сейчас глаза Северьянова выражали упрямое любопытство.
— А кому же мне кланяться, — возмутилась Гаевская, — вам, что ли?
— Совсем никому! — Северьянов подошел к ней, взял ее за руку: — Здравствуйте!
— Наконец-то вспомнили добрый обычай! Хотя вы все старые обычаи рушите!
— Не все! — возразил Северьянов, не выпуская ее руки.
— Каким же вы милостиво позволяете существовать?
— Которые не учат человека лгать и притворяться! — Северьянов окинул взглядом дверь на кухню.
— Сядемте здесь, — указала Гаевская на дощатый диван.
«Черт возьми! — с болью подумал Северьянов. — От ее близости у меня по-прежнему кружится голова».
— После скольких брошюр вы перестали верить в бога? — услышал Северьянов насмешливый голос Гаевской, севшей на диван рядом с ним.
