— Не после брошюр, — возразил с откровенной обидой Северьянов, — а после горячих детских молитв, чуть не сделавших меня сумасшедшим… Десять лет мне было. Принесла мать из богомолья толстую книгу «Жития святых». Набросился на эти «Жития», читал взахлеб. Нравились мне святые, особенно которые с богом разговаривали. Захотелось и мне поговорить с богом, и решил я стать святым. Ночи напролет читал дома молитвы, пел акафисты перед иконами с зажженной лампадкой. Забросил школу. По настоянию матери, а она очень богомольная, отец свез меня великим постом в Белобрежскую пустынь, отдать в послушание какому-нибудь мудрому старцу-монаху. В пустыне, к счастью, нашелся здравомыслящий старик монах. Когда я обшарил всю его келью и переглядел почти все его книги, пахнувшие воском и ладаном, он взял меня за подбородок, посмотрел в глаза и объявил отцу: «Твой сын никогда не будет монахом!» После этого свидания с мудрым старцем, на третий день страстной недели, отец драл меня вожжами за то, что я наотрез отказался молиться. Почему отказался, об этом расскажу как-нибудь в другой раз!
Гаевская, глядя в пылающий квадрат освещенного солнцем пола, печально выговорила:
— Бога вы отрицаете, а утверждаете что?
— Власть труда и право человека на счастье.
— Орлов Маркел, — возразила спокойно и мягко Гаевская. — тоже человек, а вы за ним трое суток с оружием гонялись.
— Маркел назвался Князем Серебряным.
— И вы его уничтожите?
— Не сложит оружия — уничтожим.
— Вы считаете Христа социалистом?
— Учение первых христиан относят к утопическому социализму.
— Христос был против насилия даже над злом.
— Такую чушь Христу приписали попы в угоду царям, князьям, графам и прочим угнетателям. Христос, судя по евангельским легендам, сам применял насилие: нещадно бил бичом и выгонял из своего храма торгашей.
Гаевская скривила лицо в усмешку:
— А не приходила вам в голову мысль, что таисии куракины раньше, чем проси и ариши, и в социализме сядут ближе к общественному пирогу?
— Нет, не приходила. Да и не дело забегать так далеко. Я думаю сейчас, как уберечь отобранный у помещиков хлеб, взять на учет у кулаков и зажиточных излишки продовольствия, чем кормить армию, рабочих, бедноту, служащих, и твердо убежден, что для этого нельзя выпускать из рук винтовки, а отдыхая и во время сна держать ее у изголовья заряженной.
— Мрачно это, но правда. А зачем вы объявили войну религии?
— Мы не объявляли войны религии. При царе неверующих учителей, я это знаю хорошо, сразу гнали из школы, а мы с верующими учителями так не поступаем.
Гаевская опустила глаза. Закусив губы от скрытого огорчения, она молчала. Лицо ее побледнело. Северьянов чувствовал, что они с Гаевской не стали после этого разговора ближе, но что-то из стены, разделявшей их, выпало и валялось под ногами и что это что-то можно было теперь перешагнуть. «Как она закутана в пелену обычаев и привычек!» — подумал он о ней и предложил подвезти Гаевскую до ее школы, но она отказалась под предлогом, что ждет Володю, который по пути в Литвиновку обещал захватить и ее.
До самого Красноборья Северьянов распутывал сложный клубок чувств, которые завязала в нем эта неожиданная встреча, и иногда добродушно-насмешливо посматривал на себя со стороны. «Чувствами своими ты не можешь управлять, — говорил он себе. — Они возникают и уходят помимо твоей воли. Но страстям твоим ты должен быть всегда хозяин!»
— И буду! — произнес Северьянов вслух и, спохватившись, поднял глаза на Семена Матвеевича, который давно внимательно в него всматривался.
— Ничего, пройдет! — покачал тот сочувственно головой. — У меня тоже бывало: сам с собой разговаривал, когда с монашкой похождения начались. Бабий яд — самая лихая отрава! Мне, бывало, в твои годы тоже вот так девка или баба молодая улыбнется — я и пьян.
— Семен Матвеевич, дорогой! Жизнь ведрами пить хочется. Иной раз подумаешь: сурова, тяжела! Да не променяю ни на какую другую!
Полозья саней весело шушукались с сухой поземкой, наметенной на дорогу. Гнедко бежал ровной трусцой. Иногда, пересекая путь, проносились колючие снежные смерчи, в которых исчезали и Гнедко, и сани, и Семен Матвеевич, уныло сосавший свою неразлучную носогрейку. Северьянов поворачивался спиной к ветру и поднимал воротник шинели.
— Прохватывает?
— Немножко знобит.
Между ними лежал запорошенный снегом, как и они сами, армяк, который Семен Матвеевич, проехав версты три от Пустой Копани, снял со своих плеч и предложил надеть Северьянову. Северьянов наотрез отказался, настаивая, чтобы Семен Матвеевич снова надел его на свой дырявый, латанный и перелатанный полушубок. Верст пять проспорили они, утверждая друг перед другом свою нечувствительность к холоду, а армяк между тем засыпало и засыпало сухой звонкой поземкой.
