С некоторой все же опаской Оля приблизилась к открытой двери в комнату и заглянула туда: темно. Выключатель на кухне – тоже старинный, не с кнопкой, а с рычажком – был так же мертв, как и краны: красивая, витая, с тремя очаровательными плафонами в виде больших колокольчиков (скорей всего, голубые; конечно же голубые! – как жаль, что цвета исчезли!) потолочная лампа, к которой бежал плетеный провод, не загорелась. Кухонное окошко давало слишком мало света – и тот отчего-то потускнел – а добыть какой-то другой было решительно невозможно… Но тут словно что-то тихонько поцарапалось в Олиной душе – так деликатный котенок приглашает хозяина к игре, осторожно прикасаясь к нему тонкими коготками… И она вновь лихорадочно схватила свою белую, уже изрядно ободранную в ходе последних приключений сумку и начала отчаянно шуровать внутри. «Ты едешь не куда-нибудь, а в тайгу, – звучал в голове твердый голос мамы. – Правило номер один: никогда даже не входи ни в какой лес без спичек!» Оля привычно послушалась материнского совета, купила на кассе их маленького продуктового магазинчика изящную алую зажигалку и торжественно продемонстрировала маме, как опускает покупку в сумку… И с тех пор она ведь ее не доставала! Рука с облегчением нащупала гладкий округлый кусок пластмассы; вытащенный на свет, он уже не выглядел для Оли красным, а имел лишь один из многих оттенков серого – но она сжала его в кулаке, как ключ от сокровищницы. В окно продолжал задувать все свежеющий, несущий острый запах зрелого тополя ветер – и голова прояснялась, выравнивалось дыхание.
«Когда я доставала тот мясной молоток, чтобы отбить кран, то в ящике сбоку, кажется…» – и там действительно в несколько рядов лежали толстые парафиновые свечи, каждая заботливо обернутая в плотную коричневую бумагу… «Парафин… парафин… он ведь может в сухом месте храниться десятилетиями! А ящик был настолько плотно задвинут, что даже железки не заржавели, потемнели только!» Трехрогий аляповатый подсвечник она осторожно сняла с полки, обдула от векового праха, вставила идеально подошедшие по ширине свечи – и наступил тот самый, единственный момент истины, который ощущаешь только тогда, когда он приходит: его нельзя ни предугадать, ни подстроить, но, неожиданно оказавшись в нем, точно знаешь – то самое! – и на миг замираешь от нездешнего восторга…
Первый жирный белый фитиль, погруженный в язычок серебряного пламени, долго корчился в огне, трещал, неистово плевался искрами – и целую минуту отчаянье стояло наготове, чтобы снести в душе женщины некую последнюю, едва-едва устоявшую плотину и затопить навсегда… Но вдруг искрение разом стихло, к одному бьющемуся лепестку огня прибавился второй, поменьше, – он быстро мужал и креп, вскоре став ровным и высоким… Меньше, чем через пять минут, спокойно и деловито горели все три свечи, точно так же, как и за много веков до этого дня, когда никто и слыхом не слыхал ни о каком бесовском электричестве, и только от пламени люди ожидали света, тепла и – утешения.
Привычным движением, словно всю жизнь только это и делала, Оля подхватила подсвечник и, воздев его над головой, шагнула в некогда темный проем двери. Свет разом проник всюду. С первого шага ей стало ясно, что скелеты по углам зубами не лязгают, но и другой двери, как и окна, в этой комнате нет. Оля посветила даже за высокий шкаф – ничего похожего… Помещение пребывало в крайнем, аварийном состоянии: чудовищные многолетние протечки давно уж привели к тому, что почти вся штукатурка рухнула с потолка на деревянный пол, застеленную кровать и письменный стол, где загубила все книги; отставшие от стен обои завернулись вниз в некоторых местах более чем до половины, уподобившись спущенным парусам бесцельно дрейфующей шхуны, и из-под них выглядывали покрытые слоем мела не то фотографии, не то картинки в рассохшихся рамках – над столом, над погребенным под обломками высоким ложем…
Страшно не было. Росло и заполняло душу чувство нежданного прикосновения к Большой Трагедии. «Что же здесь случилось такое… – пробормотала пришелица. – Это ведь следы… следы… Это следы страшного горя».
