Несколько минут она приходила в себя, судорожно пытаясь унять и приладить обратно сердце, которое, казалось, тоже оторвалось и рухнуло, но с трудом поднялось и захромало к месту служения. Мысли удалось упорядочить до необходимого минимума гораздо позже – и все это время она висела под прицельными солнечными лучами, мокрая и обессилевшая, на последнем издыхании удерживаясь на верхнем отрезке лестницы. «Все нормально, – беззвучно, так как даже на шепот уже не оставалось энергии, уговаривала себя горемыка. – Сейчас я просто достану телефон и позвоню в службу спасения… Пусть адреса не знаю, но объяснить, где я, – смогу… Останется только продержаться до прихода помощи, но это не обязательно делать под солнцем. Я смогу спуститься в тень или вовсе на землю… Главное – не уронить телефон…» Снова заведя локоть за лестницу, Оля плавным движением расстегнула сумку свободной рукой, выудила смартфон, сдавила ему бочок пальцами – и экран с готовностью вспыхнул. Только вот одновременно выскочила надпись: «1 % зарядки батареи. Следует немедленно подключить устройство к источнику электропитания», – и она обреченно вспомнила, что среди всех вчерашних треволнений попросту забыла поставить телефон на зарядку перед сном… «Ничего! – из последних сил мысленно крикнула несчастная. – Несколько минут у меня есть, успею!» – и она занесла палец над экраном, перехватив прибор поудобней. Именно в эту секунду на дисплее появилось черно-белое лицо пожилой миловидной женщины, высветилась надпись «Мама», и заиграла песня из древнего детского кинофильма[46], именно этой женщиной и установленная на звонок от самой себя: «Ма-ама, первое слово, главное слово. В каждой судьбе. Ма-ама жизнь подарила, Мир подарила. Мне и тебе…» – душещипательно пел детский голосок, и ослушаться его было нельзя:
– Да, мама, – как могла спокойно, сказала Оля.
– Жива – и слава богу, – сухо ответила трубка. – Ни на что другое мне, по-видимому, рассчитывать от тебя уже не приходится… – и повисло могильное молчание.
Оля тесней прижалась к лестнице и закрыла глаза, чтобы случайно не глянуть вниз:
– Мама, мы просто гуляли с девчонками… – пробормотала она первое пришедшее на смятенный ум оправдание, но вдруг где-то глубоко внутри начал закипать пока еще управляемый смех от понимания того, что случайно брякнула совершенную правду.
– Вот-вот, – обидчиво подтвердила мама. – Какие-то посторонние девчонки тебе дороже родной матери. А что я себе места не нахожу – как ты там, что с тобой – до этого тебе дела нет. Трудно кнопку на телефоне нажать? Я ведь сама не решаюсь, думаю, вдруг ты занята чем-то важным… Надеюсь, что вот-вот сама позвонит любящая доченька… А ей плевать! Конечно, пусть старуха сдохнет! Пожила – и хватит… – в голосе задрожали близкие слезы. – Где ты сейчас?! Говори немедленно!
– На лестнице, – откровенно ответила Оля, с изумлением начиная осознавать, что ей – сквозь общую изнуренность, наплывающую дурноту и абсолютный трагизм положения – каким-то странным образом нравится происходящее. – Почему ты уже беспокоишься с самого утра? Сейчас только десять с чем-то, я могла бы вообще спать…
– Ч-что?!! – голос матери прозвучал так, будто в нее попала пуля. – Полшестого вечера! Ты в своем уме? Или… – она издала протяжный «понимающий» вдох. – Ах, во-от что: ты пья-аная… Я-асно… Не зря у меня сердце не на месте – тебя там эти ушлые бабы спа-аивают… Один раз от себя отпустила – и пожа-алуйста… А может быть, и еще хуже… Скажи – там мужчины, да? И уже пристают? Ну, коне-ечно, как я об этом сразу не подумала… Сейчас напоят и воспользуются дурочкой… Боже мой, боже мой, что же делать…
Оля встрепенулась и прикусила язык: во Владивостоке действительно уже ранний вечер – но, оказывается, Петербург успел так затянуть ее в себя, – не зря же на болоте построен! – что и время его не казалось неправильным.
– Так, – мама пришла в себя и принялась чеканить жестким, не допускающим возражений тоном: – Только день прошел – а ты себя уже не контролируешь. Поэтому я сейчас сама за тобой приеду и заберу домой. Говори точный адрес, я вызываю такси.
Точно так же тридцать с лишним лет назад она увезла дочь в родительский день из замечательного пионерского лагеря на побережье, учуяв запах табака от ее волос, – и, надо сказать, та суровая воспитательная мера сработала: Оля так и не «раскурилась» по-настоящему, за что была по сей день благодарна маме. Но сегодня то необычайное чувство близкого освобождения, что продолжало медленно всходить в душе, как хорошо замешанное тесто, впервые толкнуло ее оказать неповиновение:
– Не скажу. Мне сорок пять лет. Я сама могу решить, куда ехать, что делать и когда возвращаться. И вообще… – она плотней зажмурилась и нырнула в такую бездну, по сравнению с которой та, над которой она зависла, выглядела совсем несерьезно. – Я тебе соврала, чтоб лишний раз не беспокоить. Но раз уж ты решила до меня добраться… Ни в каком я не в таежном пансионате, а в городе Петербурге.
