До того, как телефон отключился, Оля еще успела услышать, как мама задохнулась и начала с хрипом втягивать в себя воздух… Перед глазами встала ясная – и цветная, в отличие от окружающего мира – картина: пожилая, нарядно одетая, аккуратно причесанная и накрашенная женщина выкатывает глаза, разевает рот, хватается за сердце и осторожно, с опаской оглянувшись, оседает в удобное кресло, не забывая при этом поглядывать на себя в зеркальную дверцу шкафа. Она скоро придет в себя, эта женщина. Как не раз и не два приходила… И с удовольствием станет плакать и проклинать.
А ее дочь в этот момент из последних сил цеплялась за обломанную под крышей пожарную лестницу, и сверху, и снизу ведущую в никуда. Разговор с мамой съел в телефоне последние минуты, оставленные для спасения. Но оставались целых два выхода – либо в смерть, либо в чудо. И она, наконец, с облегчением засмеялась.
Было ясно: чтобы не погибнуть, нужно просто взлететь.
Все летают черные птицы
И днем, и поутру,
А по ночам мне снится,
Что я скоро умру.
Женщины. После драматического развода они, конечно, стали приходить в сердце отравленного горьким опытом Саввы. Причем, когда он разрешил себе выбирать их без оглядки на категоричные мнения церковных отцов, то как-то само собой оказалось, что его неизменно привлекали именно те из дам, которые у вышеупомянутых отцов никакой симпатии не вызывали. И с которыми строить новую жизнеспособную семью было так же бесполезно, как и с обитательницами «чистой» половины женского ковчега. Так как, кроме привычной церковной среды с одной стороны бытия и не менее знакомой художественной – с другой, Савва женщин нигде особенно не видел – не на улице же к ним приставать! – то и выбирать ему волей-неволей пришлось из этих двух ненадежных категорий. Первые отталкивали его одним из двух: или овечьим страхом сделать или даже просто подумать как-нибудь «не по-православному», или же острой зацикленностью на поиске недостаточно верующих ближних с целью немедленного их обращения в правую веру. Кроме того, с ними невозможно было говорить ни о чем, что выходило за рамки их зауженного представления о христианстве, и он всегда чувствовал у себя на лице невидимый стальной намордник, который каждая их них норовила лихо на него нацепить, – справедливости ради стоит заметить, что свои-то намордники они носили с гордостью!
Вторые… Те, которых он искренне любил и уважал, с которыми способен был даже на чистую, отрицаемую дураками дружбу, занимались, как и он, искусством – то есть искушали желающих искуситься – и принципиально не годились в жены и матери. Нет, он был бы ни в коем случае не против того, чтобы его гипотетическая вторая жена писала детские стихи в свободное от радостей колыбели и очага время или повесила бы на стену в гостиной несколько собственноручно созданных пейзажей! Но такие его не привлекали из-за легковесности, а привлекали те, которые, как и он сам, были серьезно преданы своему делу и истово служили ему, отодвигая на второй план любые другие служения. Беря в жены женщину из этого малого стана, нужно было подвигнуть ее на отказ от главного жизненного дела в пользу извечного женского, что неминуемо стало бы для нее источником постоянного несчастья, – а на полноправное совмещение того и другого ни у кого из живущих недостало бы ни душевных, ни физических сил. У таких женщин, имевших семью, так или иначе неизменно случались драматические, душу выворачивающие метания, болезненные раздоры и разрывы – и далеко не всегда они выбирали не то что мужа, но даже детей. Их материнский инстинкт не являлся безусловным – вот что всегда поражало Савву – и включался только тогда, когда не мешал творить. Эти, такие же трагические, как и он сам, персонажи человеческой истории несказанно притягивали его, вызывая уважительное удивление, особенно если были красивы. Он долго находился во власти всеобщего мужского стереотипа, что женская красота – сама по себе уже щедрый дар, и, получив ее, странно искать другого: мужчины были, есть и всегда останутся в тленном мире у власти, принося к ногам красавицы целые царства.
