– Нашёл в тайге. Парашют висел на дереве, недалеко от него лежали вещи. Забрал, чтобы продать или обменять потом. Голодно сейчас, зверьё попряталось в глушь, найти трудно.
Добролюбов прищурился, слушая его, но ничего не сказал. Я же задал следующий вопрос:
– А что там ещё было, кроме парашюта, тушёнки и остального?
Китаец на мгновение замялся, потом, словно неохотно, добавил:
– Видел ещё одну штуку. Похоже на кусок крыла самолёта. Думал взять, но тяжёлый очень, большой. Края рваные.
Мы переглянулись. Найденное обрастало всё новыми подробностями и загадками. Добролюбов нахмурился, скрестив руки на груди, а Кейдзо задумчиво поджал губы.
– Насколько большое было это крыло? – уточнил я, стараясь не выдать охотнику нашу растущую заинтересованность.
Охотник задумался, вспоминая.
– Очень большое. Я четыре года назад ездил в провинцию Чжэцзян шкурками торговать, – начал он. – Видел там американский самолёт, разбитый. Большой был, сильно большой. Но эта деталь из тайги... больше.
Его слова повисли в воздухе. Уголок губ Кейдзо дёрнулся, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Я посмотрел на Добролюбова – он, как и я, пытался сопоставить услышанное.
«Крупнее B-25 Митчелл? – подумал я. – Что там ещё было у США на вооружении в этот период?» Стал перебирать в памяти: B-32 Доминатов, Дуглас XB-19, Локхид P2V Нептун. Много всего! Да, и конечно же Боинг B-29 Суперфортресс, – тот самый, который летал Японию бомбить атомными зарядами. Но уж этим-то громилам здесь делать было нечего. Они так далеко от своих авиабаз не залетали. Как транспортники для поддержки Гоминьдана никому бы в голову не пришло их использовать. Что-то путает охотник. Или врёт? Да вроде бы незачем ему.
Я сделал Добролюбову знак рукой, мы вышли во двор, подальше от любопытных глаз Хуа Гофэна и его жены.
– Что думаешь, как поступим? – спросил я, переходя на чуть более тихий тон.
Опер поднёс к губам сигарету, глубоко затянулся, выпустил тонкую струю дыма и коротко ответил:
– Вернёмся в Мишань. Передадим отчёт начальству, доложим о находке охотника. Пусть они решают.
Я качнул головой, усмехнувшись:
– Серьёзно? Думаешь, ради такой ерунды они нас тут задерживать станут? Скорее велят бросить всё и возвращаться обратно.
Командир помолчал, потом кивнул, соглашаясь.
– Ну, а как тогда быть? – наконец спросил.
Я облокотился на покосившийся забор, складывая руки на груди:
– Думаю, вот что. Приезжаем в Мишань, но это барахло – консервные банки, парашют и всё остальное – забираем с собой и вместе с ценностями прячем в укромном месте. Потом начинаем искать самолёт. На обратном пути сокровища заберём.
Добролюбов усмехнулся, раздавил окурок сапогом и глянул на меня с одобрением.
– Дельное предложение. Только что-то мне подсказывает, что найти этот самолёт будет не так-то просто. Если китаец не напридумывал.
– Поэтому и надо двигаться быстро. Пока следы свежие и кто-нибудь ещё на находку не наткнулся. К тому же неясна судьба лётчиков. Это могут оказаться засланные в наш тыл разведчики. Значит, дело касается СМЕРШ, без вариантов.
– Хорошо, – кивнул опер. – Тогда что с этим охотником?
Я прищурился, глядя в сторону дома.
– Берём с собой. Он нас к тому месту отведёт. Если соврал, в тайге и останется.
Добролюбов коротко усмехнулся, поправил кобуру и шагнул в сторону дома.
– Согласен.
Мы вернулись в дом, где Минпо, как испуганная мышь, замерла у стены, а Хуа Гофэн поднял на нас взгляд, полный смеси усталости и тревоги. Решение было принято.
Мы вернулись в Мишань ближе к полудню. Город встретил привычной для прифронтовой полосы суетой: по улицам тянулись нескончаемые колонны пехоты и техники, в небе то и дело проносились звенья самолётов. Местных жителей было видно немного: не привыкли к такому зрелищу и потому чаще всего наблюдали из окон. Правда, почти на всех лицах я заметил улыбки. Нас встречали, как освободителей. Оно и понятно: если бы не советская армия, то Китай наверняка до сих пор оставался бы японской колонией.
Первым делом мы направились в военную комендатуру, которая к нашему возвращению уже была сформирована. Остановили машины в переулке, чтобы не мешать основному движению. Мы с Добролюбовым отправились в здание. При входе показали удостоверения, спросили, как найти главного. Нам показали, и вскоре мы зашли в большой кабинет. Судя по всему, здесь раньше располагался какой-то важный японский чин – на стенах висели карты на японском и большая картина с видом на Фудзияму. Всё это не успели, видимо, снять, но добавилось кое-что новое.
Тяжёлый дубовый стол, за которым сидел старший офицер, был завален бумагами. За спиной коменданта – портрет товарища Сталина. Мы отдали честь и представились.
Добролюбов, привычно держа инициативу в своих руках, объяснил, что наш отряд выполняет секретный приказ штаба фронта. Чтобы не было лишних вопросов, он предъявил документ с печатью и подписью, удостоверяющий, что мы тут не праздно шатаемся.
Комендант, – усатый подполковник крепкого телосложения лет 50-ти, молча просмотрел бумаги, нахмурился, но ничего не сказал. Лишь в конце пробурчал:
