Он оказался морально устойчивее второго, который погиб из-за того, что замешкался, видя, как расстрелял своего же. Конечно, он мог видеть торчащее лезвие катаны из спины сослуживца и понять, что тому всё равно уже конец. Но всё-таки смотреть, как выпущенные тобой пули кромсают своего же… Третьему на это было наплевать. Он разозлился потерей товарищей и потому поливал всё вокруг, не жалея патронов.
Я не стал к нему приближаться. Прыгая, как чокнутый заяц, умчался в тайгу. Преследовать меня американец предусмотрительно не стал. Понял: себе дороже выйдет. Потому дождался своих, а уж что они там дальше решали, не знаю: я решил вернуться к нашему опорному пункту. Силы были на исходе. Всё-таки пятерых уделал, и хоть желалось бы нанести врагу урон посильнее, но увы. Теперь главное было продержаться до прихода подкрепления.
Когда добрался до своих, они меня встретили радостно.
– Живой! Вернулся! – похлопал Добролюбов по плечу. – Докладывай, как успехи?
– Пятерых успокоил навсегда, – ответил я. – Хотел бы ещё, но они сменили тактику. После моих вылазок больше группами ходить не будут. Только все вместе. Я не настолько отчаянный, чтобы с целым взводом воевать.
Добролюбов и Черненко покивали.
В таёжной тишине гулко прозвучал одинокий выстрел.
Мы прислушались. Прошла ещё пара минут, бухнуло опять.
Стало понятно: это наш Бадма старается. Забрался подальше от опорника, вероятно даже в тыл противника зашёл и открыл на него охоту. Поскольку ни одной пули Жигжитов даром не выпускает, можно было посчитать: у американцев ещё минус двое. Ан нет, уже трое… Мы сидели и ждали очередного выстрела.
Как и я, Бадма уложил пятерых. Но потом что-то пошло не так. Метрах в ста от опорника вспыхнула яростная стрельба. Били американские автоматы и пулемёт. Грохнула граната, вторая. Потом всё внезапно стихло. Мы внимательно смотрели в ту сторону, откуда раздавались звуки.
Стало непривычно тихо. По себе знаю: когда ты на войне, нет ничего хуже тишины. Когда засыпаешь в блиндаже, уставший за день так, что рук и ног не ощущаешь, и где-то привычно бухает, то эти звуки для тебя, как колыбельная. Помню, однажды вернулись, нас отвели в тыл на переформирование. Я завалился спать, но долго ворочался, никак не мог привыкнуть к оглушающей тишине.
Вот и теперь. Слишком тихо. Но вскоре послышался шорох, и мы заметили, как кто-то ползёт в нашу сторону. Бинокль убедил: Бадма!
– Прикрывайте! – крикнул я своим и, выбравшись из окопа, побежал к охотнику.
Когда оказался рядом, понял: дело плохо. У Жигжитова были перебиты обе ноги – пули вонзились ниже колен, торчали осколки костей. Я подхватил бойца на руки и побежал обратно. Хорошо, Бадма не тяжёлый – килограммов 60 всего, а сил у меня после того, как оказался в теле намного себя моложе, прибавилось.
Разместили охотника в самолёте около бомбы, наложили жгуты, стянули бинтами.
Вид у Жигжитова был печальный. Мне подумалось – это из-за ранений, ведь без ног может остаться. Оказалось: винтовку жалеет. В неё пуля попала, вышибла из рук.
– Такую хорошую вещь испортили, суки, – проговорил охотник.
– Если выживем, я тебе новую подарю, – улыбнулся я. – Ты главное держись. Отсюда никуда не уходи.
Бадма бросил на меня удивлённый взгляд. Поняв, что шучу, улыбнулся вымученно в ответ:
– Есть никуда не уходить.
Вскоре послышался шум. Сразу с трёх сторон шли американцы. Перебегали, прикрываясь стволами деревьев, но не стреляли. Понимали: нас тут мало, и выкурить просто так не получится.
– Огонь не открывать, – сказал я, и оба мои оставшихся в строю товарища кивнули. Остап даже не стал удивляться, чего это сам командую вместо товарища лейтенанта. Видать, догадался: настала пора, когда за дело берётся тот, у кого опыта побольше. А я и выглядел старше Добролюбова, да и за время нашего похода показал, на что способен. Пулемётчик это нутром почуял. Ну, а Серёга, так он вообще теперь взирал на меня, как на старшего по званию.
– Так, слушайте внимательно. Я сейчас обращусь к американцам…
– Ты по-ихнему знаешь? – удивился Остап.
Я кивнул.
– Не перебивай.
– Угу.
– Так вот. Скажу им, что у нас рядом с бомбой взрывчатка. Если попытаются сунуться, – взорвём всё к чёртовой матери.
– А если не послушаются? – спросил опер.
– Само собой, что так, – согласился я. – Решат проверить. Но не сразу. А лобовую атаку не пойдут, а скорее постараются сделать так, чтобы мы головы поднять не могли, и в это время попытаются приблизиться вплотную, чтобы всех тут перерезать. Ну, может, одного оставят в качестве языка.
– И что делать? – хмуро спросил Добролюбов.
– Забирайтесь в фюзеляж. Прикрывайте оба… прохода, – я подобрал слово для обозначения огромных рваных дыр.
– Там только один остался. Второй мы завалили, – заметил опер.
– Тем лучше.
– Да чего хорошего, Лёха? – спросил он по-свойски. – Ведь в ловушке окажемся. Как крысы…
– Ничего, – я бодро подмигнул ему. – Прорвёмся. Сам с вами не пойду.
– Куда ж ты? – пробасил пулемётчик.
– Пока вы тут сидите в осаде, устрою им, как в прошлый раз, лёгкую жизнь, – ответил я.
