– Рядовой, – позвал я негромко, обратив внимание на погоны. – Чего хотел-то?
Боец, – им оказался молоденький, лет 18-19 парнишка, чьё лицо ещё и бритвы никогда не знавало, – хотел было вскочить и вытянуться во фрунт, но мне удалось ухватить его за рукав и дёрнуть вниз:
– Куда, балбес! Подстрелят!
– Виноват, ваше благородие! – вылупился на меня светло-голубыми глазами.
– Так чего хотел, воин? – спросил я, по-прежнему пытаясь понять, как здесь оказался. А где это – здесь? То, что на войне, понятно – иначе бы снаряд не прилетел, обдав землёй и осыпав осколками. Да ещё стрельба вокруг слышна. Но непривычная. Нет автоматных очередей. Винтовочные, пистолетные слышу. Редко где-то пулемёт протарахтит. Никаких тебе самолётов и прочих признаков современности.
Форма на рядовом странная. Белый верх, чёрный низ. Кажется, в Первую мировую у пехоты уже другая была, грязно-зелёного цвета. Или путаю чего?
– Ваше благородие, господин полковник приказали передать, что вашему батальону следует отступить на высоту 1245, – сказал боец.
– Это где такая? – спросил я, понимая, что сидящий напротив рядовой может этого и не знать.
– Да вон там, – махнул он рукой направо. – Позиции вашего батальона, ваше благородие, аккурат на северном склоне.
Воин посмотрел на меня как-то странно. Так взирают на умалишённого или на того, кого в подобном подозревают. Пришлось, во избежание недоразумений, сделать вид, что я неожиданно вспомнил, о чём речь.
– Ах, ну конечно, – и улыбнулся, чтобы доказать свою вменяемость. – Видать, контузило немного.
Рядовой растянул рот в широкой улыбке. Я отпустил глаза и только теперь заметил, что держу в руках катану. Память мгновенно, яркой вспышкой, напомнила, как всё было: вот я собрался отправиться по тылам американского отряда, но прежде решил проверить, в порядке ли японский меч, взял его… Получается, как и в прошлый раз, я оказался на одной из позиций в окрестностях Порт-Артура, где гарнизон отбивает японские штурмы?
– Спасибо, братец, – сказал я солдату. – Ты можешь возвращаться. Передай господину полковнику, что приказ будет выполнен незамедлительно.
– Есть! – ответил рядовой и, низко пригибаясь, побежал по окопу.
Я зажмурил глаза и резко, до щелчка, задвинул меч в обратно в ножны.
Когда снова посмотрел перед собой, опять оказался внутри опорного пункта, который мы соорудили, чтобы отбиваться от американского десанта. Выдохнул облегчённо. Осмотрелся: надеюсь, никто не видел, как я пребывал в прошлом? Мне очень бы интересно понять, отчего это происходит. Как связаны прикосновения к катане и погружение в 1904-й год, а ещё почему я оказываюсь в теле русского офицера, капитана и командира батальона?
Ладно, все вопросы потом. На ум приходит мысль, что в бозе почивший (моими стараниями, разумеется) лейтенант японской армии Сигэру Хаяши был прав, когда говорил, что мастер Мицуо общался с духами, когда создавал эту катану. Не просто ковал из разных сортов металла, превращая в крепкую сталь, а именно – имел связь с потусторонними силами.
Хрень ведь, да? Ну какие ещё мистические вещи в XX веке? В следующем – тем более. Там все будут увлечены возможностями нейросетей, а не магами, шаманами и прочими шарлатанами. Их преданные поклонники останутся разве среди поклонников телепередачи «Битва экстрасенсов». Головы бы им пролечить у психотерапевтов. Всё так, всё так. Но вот взял Владимир Парфёнов, да и ожил в теле старшины Алексея Оленина. Взял в руки катану мастера Мицуо, да и оказался – второй раз, между прочим! – на русско-японской войне 1904 года.
Такое бывает вообще?
Я помотал головой. Всё, хватит рассуждать. Жопу в горсть и пошли воевать. Американские десантники сами себя не истребят. Внимательно осмотревшись и убедившись в отсутствии угрозы, я пополз в тайгу.
Пробирался осторожно, пригибаясь как можно ниже и прислушиваясь к каждому шороху. Вокруг стояла привычная тишина тайги, нарушаемая лишь редким потрескиванием веток да шелестом ветра в кронах. Но чем дальше уходил от нашего опорного пункта, тем больше напрягало ощущение чужого присутствия. Американцы где-то рядом. Я замедлил шаг, каждый раз замирая после пары шагов и прислушиваясь. Не хватало ещё, чтобы у них нашёлся какой-нибудь умник, который обнаружил меня прежде, чем успею среагировать.
Наконец, повезло: заметил движение. Сквозь заросли мелькнули силуэты американцев. Устраиваются на привал. Лагерь разбили в километре к юго-западу от места крушения самолёта. Всё правильно: раны перевязать, боезапас пополнить. Придут в себя и снова попрут на нас. А там, не считая меня, осталось три бойца.
«Их оставалось только трое на безымянной высоте…» – вспомнились слова песни. Хорошая. Сильная. За душу берёт так, что до слёз.
«Чёрт, Лёха, не расслабляться!» – приказал себе.
Осторожно подобрался ближе, чтобы разглядеть. Палаток не ставили, всё по-быстрому: несколько человек рассредоточились вокруг костра, другие охраняли периметр. Автоматчики. В руках – «Томпсоны». Вид усталый, тревожный. Ясный перец: чуют, что вляпались по самое не балуй.
В голове вдруг начинает играть песня:
