Японец порывался мне фотографию своей семьи показать, я помотал отрицательно головой. Не могу смотреть. Все четверо наверняка сгорели в яростном пламени ядерного взрыва. Или сейчас корчатся в страшных муках. Если буду смотреть на снимок, Асахи может догадаться по моему взгляду, что мне всё известно о печальной судьбе его города. Бывает такое: у человека есть шестое чувство, по себе знаю.
Во время пути японец, когда я скользил по мокрой земле, поддерживал, помогал. Правда, мне больше с ним возиться пришлось: руки ему спереди стянул верёвкой. Можно было бы и за спиной, так надёжнее. Но тогда трудностей стало бы ещё больше. И так шагаем по земляной жиже, скользим и падаем, а дождь всё не прекращается. Когда добрались наконец до виллиса, я устало вздохнул. Думал, придётся долго ждать Гогадзе, но тот показался из-за деревьев минут через десять. Подбежал, сказал, задыхаясь:
— Срочно, генацвале! Обратно! Надо доложить… ой… — Николоз заметил японца и от неожиданности схватился за автомат. Я цапнул за ствол и опустил вниз.
— Тише ты! Всё нормально, это пленный.
— Откуда он тут взялся? — изумился грузин. Посмотрел на меня внимательнее. — И почему ты такой грязный? Ползал? Зачем?
— Поехали, по дороге всё расскажу.
На обратном пути я не стал вдаваться в подробности. Всё-таки воинский проступок совершил. Захотелось в войне поучаствовать. За такое можно и в трибунал угодить. Потому сказал лишь, что японец случайно на меня вышел. Потерялся. Испугался, сдался в плен. Этой версии Гогадзе поверил. Но заявил, цокая языком:
— Вах, везучий ты, Алёха! Зиночка, такая женщина тебя полюбила! И ещё штык-нож японский ты в бою добыл, и вот этого, — он кивнул на пленного. — А я всё при штабе сижу. Эх! — и горестно махнул рукой.
Я хотел было сказать ему что-то утешительное, да не успел: передней осью виллис ухнул в широкую промоину. Сверху она казалась обычной лужей, потому даже тормозить не стал — думал, проскочим. И на тебе! От удара машина подпрыгнула, я ударился лбом об руль, Гогадзе влепился в стекло, и оба мы наблюдали в этот момент периферическим зрением, как Асахи совершает сальто-мортале, пролетая над нашими головами вместе с крышей, которую выдрало с мест креплений.
Перекувырнувшись в воздухе, он плюхнулся в следующую лужу. Тут же стал барахтаться и быстро поднялся на ноги, отпихнув прорезиненный брезент. Стоял, отплёвываясь и ощупывая себя. На удивление, полёт прошёл нормально, я пленный ничего не сломал.
Нам с грузином досталось крепче. У Николоза оказалась рассечена щека, у меня на лбу выступила шишка. Японец подошёл, притащил крышу. Поклонился мне, протянул находку. Я потёр ушибленное место. Осмотрел рану Николоза. Пришлось достать перевязочный пакет и заставить грузина, — отнекивался ещё, гордец! – прижать к ране.
— Если не зашить, шрам останется, — пригрозил я ему.
— Шрамы украшают лицо горца! — с вызовом ответил он.
— Ну, тогда, пока едем, кровью истечёшь, — соврал я, чтобы припугнуть грузина. Тогда он послушался. Я оставил его в машине, сам с Асахи приладили крышу обратно. Получилось вкривь да вкось, но куда деваться? Потом стали думать, как вытащить виллис из водяной западни. Не сообразили ничего лучше, как привязать трос к заднему крюку и начали тащить. Ноги скользили, мы падали, а не получалось. Хоть и весит внедорожник немного, чуть больше тонны, но попробуй в таких условиях.
Пришлось Гогадзе к нам присоединиться. Только сперва я перебинтовал ему щеку. Теперь грузин выглядел, как нерадивый студент из «Операции „Ы“ и Другие приключения Шурика». Помнится, Виктор Павлов прекрасно его сыграл. Я даже не удержался и пошутил:
— Профессор, конечно, лопух, но аппаратура при нём, при нём, — и шутливо постучал по перевязочному пакету. Гогадзе посмотрел на меня непонимающе.
— Ладно, потом узнаешь, — махнул я рукой.
Ох, нелёгкая это работа — виллис тащить из болота! Пусть даже простая лужа, но глубокая, около метра.
Но внедорожник всё-таки удалось вытянуть. Когда я сел за руль, взялся за ключ зажигания, то подумал: «Ничего не получится. Удар, да воды сколько в салон залилось. Хана тачке». Но, к моему большому удивлению, мотор почихал, покряхтел и ожил! Мои спутники быстро залезли внутрь, и поехали мы дальше, но теперь я уже старательно объезжал все лужи. По возможности, конечно.
К вечеру добрались до штаба полка. Гогадзе сразу рванул докладывать, я повёл пленного в особый отдел. Мне подсказали, как найти туда дорогу. Пока шёл, думал: интересно, каким особист далёкого прошлого окажется? Представления о них в отечественном искусстве очень разнообразные. Начиная с Симонова и его «Живых и мёртвых», особисты — это такая погань, готовая в каждом, кто попал в плен или совершил даже самый маленький проступок, врага народа.
