Аля появилась в шубке, но издалека я её не узнал. Только подумал, что идёт какая-то пожилая женщина. Не знаю, почему мне так показалось. Может потому что она мелко семенила, боясь поскользнуться на тонком льду. Или потому что её лицо, когда она уже подошла ко мне, улыбаясь, при близком рассмотрении показалось мне опутанным сетью морщинок… Впрочем, это ощущение прошло, но не насовсем, а просто скользнуло куда-то вглубь и зарылось в илистое дно моего разума. «Вот пришла моя старушка», – подумал я тогда с горечью и удивлением, но постарался отогнать от себя эту мысль. Она вернулась чуть позже, когда мы сидели в кафе на Пятницкой, пили Киндзмараули и я украдкой смотрел на девочек-официанток в белых передничках, сновавших туда-сюда. Одна из них, рыженькая, мне так понравилась, что я пожалел, что рядом со мной Алёна. Не будь её, я бы… не знаю что. Написал на салфетке свой номер телефона? Но она, скорее всего, отвергла бы меня, потому что в её глазах я был старым извращенцем. Гумбертом Гумбертом. Ей, наверное, ещё и двадцати не было, а мне через пару лет стукнет полтинник. К тому же я не мог похвастаться внешностью красиво стареющего киноактёра. А сколько лет было Алёне, я не знал. В профиле Тиндера было написано 41 год, но как-то она обмолвилась, что ей больше. Женщины часто врали в Тиндере насчёт возраста.
– Да и денег мне жалко, – продолжил я. – Каждое свидание обходится в четыре – пять тысяч рублей, кафе плюс отель. Такими темпами я скоро начну брать из «резервного фонда», чего мне совсем не хочется. Кроме того я испытываю чувство вины, когда трачу на любовницу деньги из семейного бюджета.
– Да, – вздохнула Света. – И денег не хватает, и Аля, получается, тоже не вариант. А знаете, я недавно разговаривала с коллегой, психоаналитиком. И мы сошлись во мнении, что с точки зрения психотерапии это даже хорошо, если партнёр не очень нравится. Нет страха «провалить экзамен», всё получается само собой. Так что рассматривайте свою связь с Алей как часть терапии. Как временное явление. А хорошая терапия не бывает дешёвой. А потом, – тут она хитро посмотрела на меня, – вы можете заняться сексом с кем-нибудь ещё. С женой, например. Или завести себе ещё одну любовницу.
Я заулыбался. Идея иметь целый гарем показалось мне в целом привлекательной, хотя и неосуществимой. Прежде всего, с технической точки зрения. Я сказал Свете, что у меня не хватит денег, времени, да и мужской силы, чтобы окучивать сразу несколько женщин. А затем мы вернулись к моему простатиту. И к моей ненависти к женщинам.
***
В прошлый раз Света попросила меня визуализировать мой больной орган. У меня долго не получалось, а потом я увидел жевательную резинку, прилепленную к низу столешницы. Так делают школьники, которым надоела жвачка. Прилепляют её внизу парты. И она там постепенно высыхает, мумифицируется и превращается в белёсое нечто. Я рассказал Свете о том, что увидел. Она попросила меня сконцентрироваться на этом образе и сказать ему: «Я вижу тебя. Я знаю, что ты есть. Я больше не буду убегать от тебя. Покажи мне, что ты из себя представляешь».
Я почувствовал на моей голове белый полиэтиленовый пакет. От него исходило ощущение угрозы. Мне стало неуютно.
Света спросила у пакета, если у него что-то, принадлежащее Антону, то есть мне. И я увидел сердце. Не анатомический орган, а стилизованное изображение, какое обычно рисуют в мультиках, в школьных тетрадках и на заборах. Оно было кроваво-красным и пульсировало тревожным красным цветом. Этот цвет стал разрастаться и вскоре заполнил всё вокруг. Я оказался в красном тумане. Кровь была повсюду.
Как в фильме «Стена», где Пинк лежит в бассейне с кровью.
Как в сериале «Декстер», в эпизоде, где маленький Декстер сидит в луже крови, которая вытекла из его убитой мамы.
Я не видел связи между этими образами, мне казалось, я просто рассказываю первое, что приходит в голову. А Света связь увидела. Она стала спрашивать у кровавого тумана, что он прячет, и я почувствовал сильное внутреннее сопротивление. Света попросила меня представить это сопротивление. Я увидел чёрную тонированную машину. Тогда Света изложила свою гипотезу. Она полагала, что моё глубоко запрятанное чувство – стремление убить свою мать. За то, что она делала мне больно. Физически и морально.
– Дети, – говорила Света, – очень часто реагирует на боль и обиду желанием убить обидчика, расправится с ним самым жестоким способом. Но если обидчик – мама, то это чувство вызывает сильный внутренний протест – как можно убить собственную мать?! Тогда оно прячется глубоко и становится причиной душевного разлада.
Когда она говорила, у меня на глазах наворачивались слёзы. Я вспомнил (или представил себя), забившегося в угол, или под стол, ревущего от боли и злости, испытывающего мощнейшие эмоции, которые я не мог контролировать, не мог понять. Я чувствовал боль, унижение, бессилие, ярость, желание отомстить и страх за это своё желание. Как родная мама, которую я люблю больше всего на свете, может делать мне так больно?!
