Оливковая ферма полностью

Такого действительно больше не случится, потому что девочки и толстуха Памела сегодня уезжают. Какая суматоха! Какой бедлам из наполовину упакованных сумок, сломанных молний, потерянных расчесок, мокрых купальников, подарков для мамы, которые оказываются tr`es fragile [69], завывающих фенов и встревоженной собаки, еще не подозревающей, что ее, бедняжку, сегодня повезут в ужасной клетке в багажном отделении самолета. К счастью, вся эта бурная деятельность не оставляет нам времени на грусть. Наконец все более или менее упаковано, и мы вчетвером отправляемся в Ниццу, в аэропорт. Это только первые проводы из многих, которые ожидают нас впереди. Отныне вся моя жизнь будет состоять из поездок сюда и отсюда, из радостных встреч и грустных прощаний. Я успела полюбить девочек: Ванессу, так бурно переживающую свой переходный возраст и с трудом привыкающую к зарождающейся юной сексуальности, и Клариссу, спокойно и безмятежно ждущую своего скорого расцвета. Надеюсь, что и они чувствуют ко мне что-то подобное, что это чудесное лето сблизило нас. Я очень хочу, чтобы они полюбили меня — не как мать, конечно, но как хорошего друга. Разумеется, мы ни слова не говорим о чувствах, но обе девочки на прощанье неловко обнимают меня и уходят прочь со своими многочисленными сумками, пакетами и свертками. Оглядываясь от стойки паспортного контроля, они машут руками и посылают многочисленные воздушные поцелуи своему отцу и, надеюсь, хотя бы один его новой женщине.

Их отъезд — это первая примета приближения осени. На следующей неделе и Мишелю надо возвращаться в Париж. У меня пока нет работы ни в театре, ни в кино, и я решаю остаться здесь, в «Аппассионате», чтобы серьезно заняться романом и просто потому, что мне пока не хочется уезжать. Мишель будет прилетать ко мне на выходные.

Последнюю неделю вместе мы проводим каждый за своим рабочим столом, готовясь к тому, что французы называют la rentr'ee— к возвращению из летнего отпуска. Стол Мишеля — шаткое деревянное сооружение, купленное на одной из brocantes [70]вблизи Антиба, — стоит в тени Magnolia Grandiflora.Я выяснила, что родина этих великолепных деревьев — южные штаты Америки. Там их обнаружил ботаник Плюмье, отправленный Людовиком XIV на поиски экзотических растений для королевских садов. Первые экземпляры появились во Франции в начале восемнадцатого столетия. Их назвали в честь Пьера Маньоля (1638–1715), директора Ботанического сада в Монпелье.

Я, в отличие от Мишеля, не могу сосредоточиться на такой жаре и предпочитаю работать в доме. Я уже давно приглядела себе под кабинет одну из комнат, до которых мы еще не добрались — только помыли там пол да проветрили. Она светлая, но в то же время не слишком солнечная. Ее фасадные окна выходят на подъездную дорожку и на ряд кипарисов, а если немного наклониться влево, можно увидеть мелкий край бассейна со сверкающей в нем прозрачной водой. В задней стене большие французские окна до полу выходят на террасу, где мы с Мишелем завтракаем. Из них хорошо видны грубые, вырубленные в камне ступени, ведущие в сосновую рощу, а оттуда — к верхушке холма и нашему знаменитому резервуару с водой. В этой комнате я поставила складной стол, на него поместила лэптоп, а вокруг разложила свои записки, справочники, словари, карты и все прочие бумаги. Каждый раз, заканчивая работу, я закрываю все это простыней от пыли и падающей сверху штукатурки. Когда Мишель уедет, я избавлюсь от старых обоев в ужасный розовый цветочек и побелю стены. Мне нравится эта комната: в ней я погружаюсь в свой собственный мир, а поскольку окна выходят на две стороны, я не чувствую себя запертой. Смущает меня только какое-то шуршание, периодически доносящееся из длинных металлических коробочек над окнами, в которых раньше, наверное, прятались жалюзи. И — что удивительно! — каждый раз, когда я зову Мишеля послушать, шуршание смолкает.

Днем я делаю перерыв в работе и иду прогуляться в долину, лежащую сразу за нашим участком. Там мне встречается удивительный человек, при виде которого в голову приходят мысли о Голиафе или Минотавре. Он представляется и оказывается нашим соседом Жан-Клодом. Бог мой, это тот самый, что написал грозную записку о Памеле. Я улыбаюсь как можно любезнее. С этим парнем лучше не ссориться — он здоров как бык. У него черная жесткая борода и черные волосы, завязанные сзади в хвост длиной до того места, где у остальных людей бывает талия. Из одежды на нем только красные ситцевые шорты странного фасона, а из обуви высокие резиновые сапоги. В руках — два пустых ведра, словно он собрался доить коров.

— По какому тарифу вы платите за воду? — грозно спрашивает он, едва я успеваю назвать свое имя.

Я понятия не имею и даже не подозреваю, что тарифы могут быть разными.

— Пожалуйста, узнайте у своего мужа и сообщите мне.

Я обещаю, что так и сделаю, и сосед, видимо удовлетворенный ответом, приглашает нас заглянуть к нему и его жене Одиль сегодня часов в семь, на аперитив. Я очень заинтригована и сразу же соглашаюсь.