Оливковая ферма полностью

— И захватите свой счет за воду! — кричит он мне уже вслед.

До аперитива можно еще пару часов поработать, но я отвлекаюсь ради того, чтобы посмотреть статью «Олива» в оксфордском словаре, и поражаюсь, сколько разновидностей этого дерева существует на свете.

Еще в словаре говорится, что чем темнее плод оливы снаружи, тем спелее он внутри. Я считаю, что наши деревья принадлежат к виду Olea Sativa,но в этом все-таки не мешает удостовериться. А где можно увидеть белую оливу или все остальные разновидности? А если их посадить, приживутся ли они на нашей ферме? И какие плоды принесут? А еще мне кажется, что «серые с белым пушком» — это чересчур холодное и безликое описание для восхитительной, нежной, перламутровой изнанки оливкового листа.

В сгущающихся сумерках по узкой дорожке между высокими кипарисами мы с Мишелем, рука об руку, идем в гости к соседям. Наутро Мишель улетает, и мне грустно. Ровно в назначенный час мы подходим к воротам, за которыми виднеется внушительный каменный дом под названием «Le Verger» [71], и тянем за цепочку звонка. В моей сумке — бутылка нашего лучшего бордо, захваченная в качестве извинения за неприличное поведение Памелы. Через пару секунд нам навстречу вылетает крупный ротвейлер с головой широкой и круглой, как автомобильная шина, и яростно бросается на решетку. Бах! Бух! Он рычит и лает будто пес, охраняющий преддверие ада, и мы на всякий случай делаем несколько шагов назад. Говорят, со временем собаки становятся похожими на своих хозяев, и эта сложением и свирепым видом, несомненно, не уступает Жан-Клоду.

Откуда-то из-за бассейна доносится сердитый оклик, и грозный пес, словно провинившийся щенок, поджимает хвост и поспешно прячется в припаркованном у дома жилом фургоне. Ворота открываются, и мы, хрустя гравием, идем по дорожке между великолепными агавами, некоторые из которых уже выпустили длинные стрелы с желтыми цветами на верхушке. Домик на колесах, в котором прячется ротвейлер, по степени проржавелости можно сравнить только с пикапом Ди Луцио. Из дома появляется Жан-Клод по-прежнему в красных шортах, но уже без резиновых сапог. Широким жестом он приглашает нас войти.

Жуткий пес опять выныривает из пикапа и следует за нами по пятам, заставляя нас то и дело опасливо оглядываться.

В доме нас приветствуют Жан-Клод и высокий прыщавый юнец, который оказывается его сыном Марселем. Коротко кивнув нам, он поспешно удирает, как будто даже минимальное общение с другими человеческими особями для него непереносимо. Мы озираемся и видим, что стоим в просторной, но довольно мрачной кухне с темно-зеленой мебелью, украшенной вычурными металлическими вставками.

— Триста тысяч франков, — гордо объявляет Жан-Клод и прибавляет к этой астрономической цифре название фирмы, по-видимому ответственной за этот кошмар. Мне оно ничего не говорит, и эффект пропадает. В комнату стремительно влетает женщина с зажатой в пальцах сигаретой.

—  Ма femme, Odile [72], — рычит Жан-Клод.

У Одиль такие же длинные волосы, как и у него, но, в отличие от супруга, она одета в причудливый наряд из кусков развевающейся ткани и в массу дорогих, хотя и довольно аляповатых золотых украшений. Она невероятно худа, чрезвычайно экспансивна, и при первом же взгляде на нее невольно вспоминается семейка Адамс.

—  Ah, les jeunes! [73]— восклицает она с грудным смехом и бросается целовать нас.

Меня подобное приветствие немного удивляет, потому что, судя по виду, женщина ничуть не старше нас. Жан-Клод объясняет ей, что показывал нам кухню. Она машет руками, словно извиняясь за то, что прервала занятие такой важности.

— Счет за воду принесли?