Оливковая ферма полностью

Я извлекаю из сумки счет, а заодно и бутылку и протягиваю хозяину, бормоча извинения за опрокинутые баки. Вино Жан-Клод совершенно игнорирует, а счет забирает, минуту, нахмурившись, рассматривает его, а потом куда-то уносит, видимо, чтобы изучить без помех. Демонстрацию кухни продолжает за него Одиль. Лампочки в самых невероятных местах вспыхивают и выключаются, ящики выдвигаются, подставка для овощей крутится, дверцы шкафов, тихо шурша, поднимаются и опускаются, кухонные приборы выдвигаются и с приятным щелчком возвращаются на место. Мы охаем и ахаем. Откуда-то из глубины дома до нас доносится призывный рык Жан-Клода. Одиль вздрагивает, как нервная белка, ведет нас наверх по короткому лестничному пролету, потом по темному коридору, и вот мы оказываемся в salon.Это огромная и, в отличие от кухни, практически пустая комната, протянувшаяся на всю длину трехэтажного masс восьмью спальнями. Даже в этот теплый летний вечер посредине ее в довольно красивом каменном камине во всю мощь пылает электрическое пламя. Вся скудная меблировка странной гостиной состоит их четырех пластиковых садовых стульев, такого же стола, под которым притаился ротвейлер, и рояля в дальнем углу.

В соседней комнате звонит телефон, и Жан-Клод, топая босыми ногами, идет к нему.

— Цюрих! — вопит он, и Одиль спешит на зов, аккуратно прикрыв за собою большую раздвижную дверь.

— Она все время работает, — объясняет Жан-Клод, размахивая нашим счетом. — Asseyez-vous [74].

Чем дольше я смотрю на хозяина с его удивительной прической, босыми ногами и забавными шортами, тем больше он напоминает мне волшебника из какой-то странной сказки — не хватает только затканного звездами плаща. Мы выдвигаем два пластиковых стула и опускаемся на них. На принесенное вино никто по-прежнему не обращает внимания, хотя я уже пару раз пыталась вручить его Жан-Клоду, и теперь я просто ставлю бутылку на стол, где уже имеется упакованный в целлофан, нарезанный батон — первый раз вижу, чтобы кто-нибудь ел такой хлеб во Франции! — портвейн, виски, пустое ведерко для льда, четыре простых стакана, большая миска с каким-то бурым паштетом и три ножа.

— Марсель! — орет Жан-Клод, и доносящиеся сверху звуки рока тут же смолкают.

На площадке слышатся шаги, и по ступенькам с явной неохотой спускается его сын. Они с отцом занимают два свободных стула, но Жан-Клод тут же вскакивает. Похоже, он ни минуты не может усидеть спокойно.

— Ну и что вы об этом думаете? — спрашивает он Мишеля, кивнув на счет, и, не дожидаясь ответа, открывает бутылку портвейна и щедро наливает в стаканы.

Я не особенно люблю портвейн и, уж разумеется, не имею никакого желания пить эту теплую, приторную жидкость в семь часов жаркого летнего вечера. К счастью, едва мы делаем первый глоток, он приказывает Марселю устроить нам экскурсию по дому, а сам опять углубляется в счет. Одиль в соседней комнате продолжает разговаривать по телефону. Судя по тому, что я непрерывно слышу ее оживленный голос, собеседник женщины еще не успел произнести ни слова.

Меня все сильнее разбирает любопытство. Что это за странные люди? Следом за Марселем мы переходим из комнаты в комнату и выясняем, что обстановка в них еще более скудная, чем в гостиной.

— Вы тоже недавно переехали? — спрашиваю я.

— Нет, — удивляется юнец. — А что?

Во всех восьми комнатах наверху меблировка состоит из одних спальных мешков на полу. Исключение составляет только хозяйская спальня: здесь окна украшены шторами в сине-желтую полоску, имеются встроенные шкафы, светильники на стенах, несколько зеркал от пола до потолка и богато украшенный позолотой туалетный столик — наверняка шедевр той же фирмы, что оформляла кухню.

— Комната ваших родителей? — спрашиваю я, просто чтобы что-нибудь сказать.

— Да, только они здесь не спят.

— А почему?

Может, они на ночь укладываются в гробы? Мишель дергает меня за рукав. Вероятно, он считает, что подобное любопытство не вполне прилично. Но уже поздно, бестактный вопрос прозвучал. Марсель, впрочем, нисколько не смущен.

— Они спят в фургоне с собаками, — бесхитростно объясняет он.

Эта новость заставляет замолчать даже меня. Мы завершаем обход дома и возвращаемся в salonодновременно с закончившей разговор хозяйкой. По пятам за ней идет второй ротвейлер — крупный щенок, который обещает вырасти в такое же чудище, как его мать.

— Виски мне! — обессиленно стонет Одиль.

Жан-Клод отмеряет ей щедрую порцию, доливает портвейн в наши стаканы, к которым мы едва успели прикоснуться, и отставляет в сторону пустую бутылку. Марсель распаковывает батон и мажет маслом чахлые ломтики булки.

—  Sant'e! [75]

Мы поднимаем бокалы и подносим их к губам. Звонит телефон. Марсель бежит в соседнюю комнату.

— Амстердам! — кричит он оттуда.

Его мать устало вздыхает, прикуривает сигарету и уходит, прихватив с собой стакан с виски и пачку «Кэмел».

— Пьем до дна! — жизнерадостно провозглашает Жан-Клод и заставляет меня сделать именно то, чего мне больше всего хочется избежать.