Егор разрывался. Его мысли разделились на два лагеря, выполняя две совершенно противоположные задачи. Одна половина его разума наслаждалась телом Мастера, запоминала каждую даже не секунду – миллисекунду его плавного танца, а вторая в это время хаотично жонглировала идеями, заставляя все сильнее дергать рукой. Потом до этой более трезво мыслящей, очень сообразительной половины дошло, что надо сменить тактику. Стараясь расслабиться и не выдать себя лишним напряжением, Егор аккуратно перехватил браслет другой рукой и стал по чуть-чуть тянуть вниз ее захваченную в плен сестрицу. Стиснув зубы, стойко переносил боль и давление, усиливающиеся с каждой секундой. По миллиметру освобождал руку и старался не кривить губы. Ему было больно. Металл немилосердно впивался в мякоть ладони, и казалось, что даже кости под ней ломаются и загибаются вовнутрь. Но несмотря на боль в суставах, несмотря на горящую адским огнем ободранную кожу, он уже чувствовал со скрытым торжеством, что рука-пленница постепенно обретает такую желанную ей свободу.
Должно быть, Мастер закрыл глаза, потому что не останавливался и не сбавлял темпа. Все время двигался, чуть прогибался, касаясь Егора животом и членом. Терся об него и даже тыкался губами в губы, но того, что делали руки Егора, он, судя по всему, все еще не замечал. Когда его движения стали резкими и отрывистыми, а дыхание начало вырываться из груди с присвистом, тот до ломоты сжал зубы и дернул руку вниз последним решительным рывком. Та, ободрав в нескольких местах кожу и, возможно, вывихнув большой палец, вдруг выскользнула из оков и оказалась на свободе.
Егор не стал останавливаться и пережидать, пока сильная, пронзившая руку до самого локтя боль утихнет. Подцепил повязку дрожащими, неуклюжими, чуть не выдавившими глаз пальцами. Рывком сдернул ее с головы и распахнул глаза во всю ширь.
Сначала чуть не ослеп от показавшегося ему нестерпимо ярким приглушенного мягкого освещения, а потом ошеломленно уставился на того, кто, раскрасневшись и подрагивая от возбуждения, двигался на нем, закрыв глаза и закусив тонкий пояс халата. Окаменел в созерцании крайне неожиданного, убийственного для его порядком истрепанных нервов зрелища, потому что на нем, из последних сил сдерживая стоны, безостановочно скакал мерзавец Максим.
Этот хитрый дьявол, сволочь, самовлюбленная жаба и, конечно же, настоящая сука танцевал бедрами, запрокидывал голову, дрожал ресницами и изредка встряхивал влажными волосами; блестел тонкой пленкой испарины, играл-перекатывал мышцами, напрягал твердый живот и медленно, с ленцой, как опытный снайпер - затвор, передергивал свой член, орошая Егора каплями проступающей смазки.
Сделав еще несколько рывков, Максим вдруг сильно вздрогнул, резко остановился и медленно раскрыл потемневшие почти до черноты, невероятно блядские, совершенно пьяные от похоти глаза.
- Макс? – только и смог выдавить Егор между тщетными попытками всосать в себя хотя бы один грамм воздуха.
Тот, должно быть, весь с головой ушел в чувственное блаженство, обезумел от него и все еще не до конца осознавал, что происходит на самом деле, потому что, сморгнув, спокойно, с легкой снисходительностью посмотрел Егору в глаза, а потом выплюнул пояс, раздвинул губы в лукавой улыбке и прошептал таким же, как у него, севшим голосом:
- Не ожидал! Правда?
Он был так близок к пику. Так искренне хотел, чтобы часовая бомба, тикающая глубоко внутри живота, обнулила свой счет - взорвалась, разворотила и исковеркала все внутренности, смяла их невероятным, бросающим в беспамятство наслаждением. И для того, чтобы скорее достичь этого взрыва, Максим двигался все быстрее и безжалостнее к самому себе. Душил крик, уже порядком изжевав и обслюнявив пояс, а когда почувствовал, как напрягся Дальский, решил сначала, что тот скоро будет кончать вместе с ним. И лишь когда распахнул глаза, чтобы насладиться видом его искаженного страстью лица, увидел, что тот умудрился как-то освободиться и даже успел сдернуть с глаз черную повязку. Пялился вовсю на Максима огромными изумленными глазами. Медленно бледнел, и все пытался вдохнуть открытым ртом воздух, и, видимо, из-за шока, никак не мог этого сделать.
А когда Дальский позвал его по имени, Максим с безотчетной тоской понял, что это все - весь этот безумный забег по пересеченной местности, растянувшийся на несколько месяцев, наконец-то закончен. Раздвинул губы в кривой усмешке, и от ее невыразимой грусти обратный отсчет его внутренней бомбы сразу прервался. Остановил казавшееся неумолимым тиканье, резанул острым ножом по внутренностям, отомстив за так и не состоявшиеся взрыв.
Максим разочарованно прикрыл глаза, скривил пересохшие губы, восстанавливая спокойное дыхание. Пробормотал устало: «Я убью Станислава!». Приподнялся, чтобы освободить от себя начинающего багроветь от ярости конкурента, не обращая внимания на его простреливающие насквозь взгляды.
