По праву близкого соседства однажды просочившись на их вечерние посиделки, я довольно быстро внедрилась в них – с четко отведенной мне ролью. Зачем я им и в чем состоял их корыстный интерес и тайный замысел допуска к чаепитию третьего персонажа, поняла довольно быстро. Дело в том, что за долгие годы совместных посиделок ими было столько передумано, переговорено и перечувствовано, что… Как собеседники они давно друг другу малость осточертели и общались между собой исключительно в пикировке. Но в многолетнем подтрунивании друг над другом уже тоже не было прежней остроты. И тогда так считала, и сейчас: думаю, им нужен был некий порыв свежего ветра, некий раздражитель. А вот и он, то есть она. Сидит, во все глаза, не моргая, смотрит, ловит каждое слово, вставляя в разговор разве что междометия. Да над такой грешно не поупражняться!
…Предвечерний час, мой рабочий день закончен. Закрываю и пломбирую дверь архива. Чутко прислушиваясь к разнообразным звукам – грохот льда за бортом не в счет – самыми что ни на есть тайными тропами пробираюсь к двери апартаментов главного механика. (Помните: это несколько метров.) Осмотревшись, нет ли слежки, прошмыгиваю в каюту, где, как правило, за чайным столом уже сидят двое.
Вряд ли кто в экипаже не знал, что за гоп-компания пьет чай в апартаментах главного механика, и вряд ли кого это сильно волновало. Зато это ежевечернее шоу «прошмыгивания» позволяло чувствовать себя не в арктической мгле полярной ночи, а в атмосфере романов Агаты Кристи. Но даже если бы приходилось не играть в шпионов, а действительно пробираться к этому чайному столу тайными тропами, – я б туда не просто пошла, а поползла, обдирая локти, колени и все что угодно. Было ради чего ползти, во все глаза смотреть и во все уши слушать.
Вот сейчас, спустя столько лет, душа обмирает и куда-то в глубинные недра ледокола проваливается от восторга и ощущения счастья от великой ценности тех минут.
Долгие рейсы, в принципе, способствуют тому, что у моряка есть возможность читать и анализировать – как прочитанное, так и пережитое; размышлять о жизни во всех ее перипетиях, красках и оттенках. Не берусь судить, сколько эти двое пережили, перечитали, передумали. Мне же досталось счастье видеть результат.
Они знали о жизни все. История, литература, политика, искусство… Ну где их «атомно-механическая жизнь» и где, скажем, мировая живопись? Но они знали и ее.
Их суждения обо всем многообразии жизни были так неординарны, глубоки и интересны, что мне только и оставалось, обхватив руками стакан с остывающим чаем, впитывать не то что каждое слово, а каждую молекулу воздуха над этим чайным столом. Кстати, под речовку «мы свои цистерны давно выпили» мне иногда накапывали в микроскопическую хрустальную рюмочку чего-то то ли болгарского, то ли венгерского, но безумно вкусного: в холодильнике «деда» всегда найдется что-то поинтереснее чая.
Кстати сказать, чаепитие с тех пор стало для меня настоящим ритуалом, напоминающим об уникальных людях, с которыми связала жизнь.
Жаль одного: не могу сейчас передать и десятой доли той атмосферы пиршества ума, знаний, интеллекта и человеческой надежности, какую подарили мне звезды.
В числе прочего в производственном обучении экипажа использовались два судовых журнала. Один, «Черепослов», издавался в самом сердце ледокола – на посту энергообеспечения и живучести. Второй, «Свербильник», – в службе радиационной безопасности.
В журналах отражалась хроника текущей жизни ледокола. Каждый желающий мог написать там все, что считал производственно или житейски необходимым. И если, допустим, младший моторист хочет донести до старшего механика что-то не совсем приятное, в журнале он может написать это печатными буквами – чтоб не опознали по почерку. При этом все знали, что вряд ли кто из «старших» будет проводить опознание, но для порядка все же существовала «подушка безопасности».
Строжайше соблюдалось лишь одно условие. В «Черепослове» допускалась проза любого жанра – хоть эссе, хоть фельетон, хоть памфлет; «Свербильник» же выпускался только в стихах. При выборе стихотворного размера действовал тот же демократический принцип – хоть ямб, хоть амфибрахий, хоть дактиль…
И любой специалист, допустивший в работе какой-то промах, мог не сомневаться, что к следующей вахте его «трудовой подвиг» будет воспет по полной программе.
Никто не сделан из железа. Бывало, что в журналах корректно, но тем не менее бесстрашно воспевались также и «подвиги», иногда совершаемые капитаном, – он лишь покрякивал, читая, но терпел и репрессий не применял: ни один журнал не был закрыт.
Мудрый капитан понимал, что эти «издания» – клапан сброса напряжения. Что бы у кого ни наболело-накипело, никто не держал камня за пазухой. У человека не накапливались негативные эмоции, и это был гораздо более действенный «производственный урок», чем строгое внушение или даже выговор в приказе. Во всяком случае все заступившие на вахту начинали работу с чтения журнала.
