По причине своей далекости от ядерной физики скажу по-простому: надо было что-то то ли завернуть, то ли наоборот, отвернуть в зоне, где человек подвергался небольшому излучению. Находиться там можно было не более нескольких минут.
Определили, сколько человек нужно для выполнения операции, и по ледоколу был объявлен сбор добровольцев.
Конечно же, добровольцы нашлись в избытке. Догадываетесь, кто, воспользовавшись служебным положением, пошел первым? Правильно, капитан.
Спустя несколько минут экипаж справился с ситуацией, не допустив ни малейшего выброса в атмосферу радиоактивной «грязи».
Если же говорить о том, на что капитан «Ленина» направлял свое могущество…
Кто жил в те годы, тот знает: в нашей тогдашней стране, в которой ни за деньги, ни без них, да еще человеку, на долгие месяцы оторванному от дома, ничего не достать, не купить, – как же нужна была хоть какая-то поддержка!
В главе «Письма» я расскажу, как с палубы ледокола решались вопросы и проблемы, возникавшие в семьях членов экипажа. Но всего письмами не решишь. И частенько бывало, что, надев самый что ни на есть парадный китель со всеми знаками отличия, от значка «Почетный полярник» до Звезды Героя, он брал за руку матроса ли, моториста – кого угодно из экипажа – и шел с ним в высокие кабинеты выбивать кому-то комнату, а кому и квартиру. И нередко жилье таки выбивалось! И когда удавалось хоть что-то добыть для члена экипажа, капитан радовался больше того матроса, кому помог. Знаю по себе.
Через две-три недели после того, как я поступила на ледокол, – а он в это время стоял на базе, готовился идти в рейс, – утром в понедельник с какими-то бумагами зашла к капитану. Просмотрев их, Борис Макарович спросил, как я провела выходные.
– Вчера помогала бывшей коллеге покупать холодильник. Пока она оформила кредит, пока привезли ей домой, день и прошел.
– Ну а ты себе купила? – вскинул брови капитан. – Тебе, наверное, тоже нужен хороший холодильник?
– Да, не помешал бы…
– Ты зарплату на ледоколе получила? Ну так бери матроса, машину и езжайте в магазин!
Что было делать? Покупка холодильника пока не входила в мои планы, но, с другой стороны, хорошо бы и поменять мой старенький, да и капитан почти что приказывает…
Примерно к обеду мы с матросом управились, и я первым делом поднялась доложить капитану, что новенькая «Бирюса» уже стоит у меня на кухне.
– Без кредита купила? Хватило зарплаты? – допытывался капитан.
– Хватило, Борис Макарович, еще и на жизнь осталось.
– Ну то-то! Будешь знать, где лучше: в редакции или на ледоколе.
Донельзя довольный, капитан с мальчишеской улыбкой откинулся на спинку кресла.
Спустя какое-то время я уже знала, насколько ему важно, чтобы, работая на ледоколе, в материально-бытовом смысле человек ощущал себя комфортнее, чем прежде.
Мне довелось работать с несколькими капитанами. Как люди они были разные, в том числе и очень хорошие – и в человеческом, и в профессиональном смысле. Но нигде помощь членам экипажа, всем в равной степени, не шла таким мощным безостановочным потоком, как на «Ленине».
Только я немного освоилась в своем первом рейсе, как у меня появилась святая обязанность: пить чай.
Чем бы я в своем архиве ни занималась, я знала, что ровно без пяти минут одиннадцать утра зазвенит телефон прямой связи с капитаном. Сняв трубку, услышу короткое: «Приходи».
Почему именно вашего покорного слугу капитан выбрал в чайные сотрапезники? Моя версия такая.
Пить чай в одиночку, во-первых, скучно, а во-вторых, на ледоколе было просто не принято. Но бóльшую часть экипажа из-за постоянного наблюдения за приборами нельзя было вырвать из строго очерченного времени вахты. А тут – архивариус… Говорит, что журналистка, – глядишь, хоть на несколько минут можно отвлечься от обыденных забот…
Поднявшись наверх, видела одну и ту же картину: буфетчица Нина Морозова заваривает капитану лечебные травы, какие рекомендовали ему опытнейшие судовые врачи, а мне – просто чай. И раз уж выпало счастье такого ежедневного чаепития, я научилась помалкивать, слушая сотрапезника. Тем более что ему было о чем поговорить.
Рассказывал о детстве, о курсантской юности, но о чем бы ни начинал говорить, почти каждый раз происходило одно и то же: отодвинув чашку, капитан клал на чайный столик как бы случайно лежавший неподалеку лист бумаги, брал в руки ручку и начинал рисовать… счастливое будущее.
В экипаже знали, что при всей уникальности профессиональной судьбы семейно-домашняя жизнь капитана, мягко говоря, была непростой. Если говорить как есть – она была трагичной.
В каком возрасте он женился, я не помню. Осели с женой в Санкт-Петербурге, тогдашнем Ленинграде. Вскоре в молодой семье родился горячо любимый сын. Во всяком случае отец любил своего единственного ребенка с той силой, с какой только может любить столь мощный человек.
Несмотря на длительные разлуки, незримая связь отца с сыном привела к тому, что, окончив школу, юноша поступил в то же Высшее инженерное морское училище имени адмирала С. О. Макарова, где учился отец, и мечтал стать моряком. Увы, не сбылось.
