Фом одновременно ощущал волнение и предвкушение, следуя по коридорам к квартире вслед за Кроссом. В холле был включен свет, также он проникал и через открытую дверь гостиной. С ликующим возгласом «Ау»[15] Кросс ворвался внутрь…
Фом остался ждать в прихожей, чтобы не вмешиваться в их встречу. Однако наступившая за этим возгласом тишина подсказала ему, что что-то пошло не так. Он не услышал восторженного крика девушки, не последовало и шума, указывающего, что она с нетерпением бросилась к отцу.
Вместо этого детектив услышал глухой стук, как будто кто-то упал на пол. Ворвавшись в комнату, он застыл в дверях, а его сердце, казалось, оборвалось.
Сперва он не мог поверить в то, что увидел. Молодая блондинка сидела в одном из больших кресел. Она была одета в тесный черный костюм, юбка которого пошла складками выше колен, открывая стройные ноги в бежевых шелковых чулках. Все опознавательные признаки были на месте, в том числе нитка жемчуга и крошечный красный шрам в форме треугольника. Ее волосы были привлекательного светлого оттенка, а глаза — круглыми и голубыми.
Но вместе с тем их взгляд был мертвым и застывшим; ее лицо было темно-синюшным, а вокруг ее горла была повязана веревка.
Фом наконец встретил Эвелин Кросс во плоти — ведь от нее и осталась одна только плоть. Ее руки были сложены на колене и удерживали карточку, на которой значилось грубо напечатанное сообщение:
«ВЫ ПОЛУЧИЛИ ЭТО БЛАГОДАРЯ ВМЕШАТЕЛЬСТВУ ПОЛИЦИИ».
Стерлинги не слышали о трагической смерти Эвелин до следующего утра. Миссис Стерлинг наслаждалась привилегией зачитывать новости, поэтому Беатрис потворствовала ее слабости и никогда не просматривала газеты, пока они не были, скажем так, «официально объявлены открытыми». Так как этот запрет не касался финансовой прессы, миллионер также придерживался этого негласного семейного соглашения.
Для всех них было шоком, когда, зачитав заголовки о событиях государственной важности, миссис Стерлинг издала слабый возглас:
— Эвелин Кросс была убита!
Хотя ее чувствительная натура не выносила трагических событий, она добросовестно передала им детали преступления, зачитав их тихим сдержанным голосом. Слушая ее, Виола дрожала от того же страшного волнения, которое овладело ею, когда Кроссу пришло требование выкупа. Каждый нерв в ее теле покалывало, будто провод высокого напряжения высвободил свой ток.
Оглядевшись, Виола едва могла поверить в то, что остальные слушатели продолжали завтракать. В то время как она содрогнулась, представив себе молодую блондинку, измученную агонией борьбы, со стройными связанными ногами в разорванных чулках, Беатрис ела овсянку, а ее отец расправлялся с грейпфрутом.
Виола вновь обвинила их в отсутствии сочувствия и ощутила острое возмущение, так как она была неспособна понять, что эта семья была эгоистична в том, что касалось темы похищения людей. Это было тенью, которая угрожала их жизням и представляла для них живой интерес. Из-за существования этой угрозы они храбрились, дабы опровергнуть ее реальность; родители делали это, чтобы успокоить Беатрис, а она — ради них — также играла свою роль в этом представлении с опровержением.
«Посмотрите на нас, — казалось, говорили они. — Наша бесстрастность доказывает: мы знаем, что мы неуязвимы для этого».
Правда заключалась в том, что они были сильно потрясены этой трагедией. Было невозможно игнорировать существование осьминога, когда его щупальца только что сомкнулись над жертвой — и было бесполезно рассуждать, что Рафаэль Кросс и его дочь привлекли к себе излишнее внимание и Эвелин не получила никакой защиты.
Как будто вдруг вспомнив, что Виола — еще один человек, стоящий на страже ее дочери, миссис Стерлинг посмотрела на нее с бессознательной мольбой.
Но девушка не заметила этого — она была поглощена размышлениями о том, как Эвелин Кросс в последний раз пришла домой. Ее живое воображение так точно восстановило каждую деталь, что она почти ощутила себя на месте жертвы. Она точно знала, в каком волнении была Эвелин (об этом свидетельствовал ночной портье в отеле), когда она весело пожелала спокойной ночи своему неизвестному сопровождающему.
Портье только слышал, как отъехала машина, прежде чем Эвелин вошла через вращающуюся дверь. Виола была уверена, что это было триумфальное появление — вызывающее вплоть до развязности. Девушка получила удовольствие от этого приключения — спасибо, никаких сожалений — и теперь была готова к старой доброй родительской трепке.
Виола прошла с Эвелин каждый шаг ее пути, страстно желая вернуть ее назад, но не в силах этого сделать. Она поднялась с ней в лифте, который постепенно, метр за метром подводил девушку все ближе к тому, что ожидало ее в квартире. Она сопровождала Эвелин по застеленным коврами коридорам, открыла входную дверь… и затем вошла в холл.
Там кто-то стоял. Ждал ее…
