— Потому что больше некуда. Я не хочу напрашиваться к Стерлингам и не хочу, чтобы сообщение поступило в мой отель. Ночной портье скучает на своем посту, и когда он услышит, что звонок из Скотланд-Ярда, он станет подслушивать, совать нос в мои личные дела. Прежде мне пришлось покинуть отель из-за того, что руководство не желало иметь никаких дел с полицией. Они чувствительны по этому поводу, а мне не хочется переезжать.
— Понимаю, — заверил его Фом. — Конечно, вы можете прийти сюда и принять звонок. Я улажу это со своим руководством.
— Спасибо… Но есть кое-что еще. Я хочу, чтобы вы остались здесь со мной. Возможно, мне потребуется совет или помощь. Разумеется, я заплачу вам за потраченное время.
Фом слишком привык к ночной работе, чтобы возражать, поэтому он пообещал вернуться в офис в одиннадцать часов. Однако, к своему неудовольствию, он не мог забыть о назначенной встрече. Воспоминание об этом преследовало его весь день, как смутно неприятное испытание. Он удивил свою мать, вовремя вернувшись к ужину домой в Хайгейт, но следствием его пунктуальности стал беспокойный вечер, который Фом провел, бродя по комнатам.
Для него было настоящим облегчением пожелать своим родителям спокойной ночи и покинуть теплый уютный дом, выйдя на улицу, в холод и мрак. Так как у него оставалось время, он немного прошелся от станции метро и был удивлен, обнаружив, что Рафаэль Кросс уже ждет его у офиса.
На том был плащ, надетый поверх смокинга, и шляпа, сдвинутая на одну сторону, а под мышкой он держал бутылку виски. Стоя в тени дверного проема, Кросс напомнил Фому захмелевшего донжуана из девятнадцатого века — такую иллюзию создавали темные хогартовские здания[13] и серповидная луна, которая плыла низко, прямо над крышами этих зданий.
— Одолжил полицейскому, играющему мою роль, свои пальто и шляпу, — пояснил Кросс, а затем указал на бутылку виски: — Надо приободриться.
— Хорошая идея, — согласился Фом.
Он проводил своего клиента в личную комнату мистера Гердлстона, которая безо всяких на то причин называлась залом заседаний совета директоров. Это была огромная викторианская комната, обставленная массивными креслами, расположенными вокруг центрального стола. Обои были коричневыми и покрытыми золотистыми папоротниками, а новый аксминстерский ковер сочетал в себе аляповатые цветы — красный и зеленый — и сложный витиеватый узор.
Над мраморной каминной полкой висел портрет отца Гердлстона, написанный маслом, предположительно, как основателя фирмы; на самом же деле, портрет был написан, чтобы отметить продвижение франкмасонов. Там также был портрет в красивой рамке, портрет миссис Гриббл, которая хорошо фотографировала. Раньше на стене висел и портрет миссис Гердлстон, но его куда-то подевала уборщица. К счастью, мужчины слишком привыкли к нему, чтобы заметить его потерю, и оба беспристрастно называли оставшийся портрет своей «половиной».
Кросс сразу заметил его.
— Красивая женщина, — отметил он. — Времен Эдуарда[14]. Теперь она уже не та. Это ее собственные зубы?
— Откуда мне знать, — ответил Фом.
— Разве это не ваша жена?
— Помилуйте, нет. По возрасту она годится мне в матери.
— Конечно… Здесь есть содовая?
— Нет, нужно будет пойти в бар.
Фом знал, что Кросс говорит, чтобы не потерять контроль над своими нервами. Он пригласил его занять глубокое кожаное кресло мистера Гердлстона, а сам отправился за штопором и стаканами.
— Осталось немного времени, — заметил он.
Кросс взглянул на часы и застонал:
— Вечность. Фом, я в аду. Я обречен провести свою жизнь в ожидании. Помните Нелл? Она так и не пришла. И все это время она лежала там на дороге. И теперь это. Ожидание…
— Вы правильно поступили, обратившись в полицию, — заверил его Фом.
— Но если я ошибся, то расплачиваться за это придется Эвелин.
Двое мужчин пили и курили в тишине, нарушаемой только гудками машин. Они неотрывно смотрели на пристань и время от времени сверялись со своими часами. Было ясно, что Кросс мучится от тревожного ожидания, которое теперь проняло и бывалого Фома.
Его мысли были сосредоточены на драме, которая разыгрывалась на станции Виктория. Детектив задавался вопросом, все ли идет по плану или же возникли неожиданные осложнения, вызванные представителями общественности. Выпитый им виски замутнил его воображение; станция Виктория больше не казалась знакомой конечной остановкой, где Фом часто выслеживал преследуемых. Теперь она была темной и заполненной тенями, и наблюдатели ожидали там прихода шантажиста. Телефонная будка, помеченная крестом, приобрела зловещее значение. Даже в этот самый момент кто-то незаметный мог затаиться внутри.
Вдруг пронзительно зазвонил телефон. Фом подскочил к нему, чтобы ответить, но прежде, чем он добрался до него, Кросс сорвал трубку. Когда он услышал сообщение, то в его взгляде появились недоверчивая радость и удивление.
— Да, — пробормотал он. — Я сейчас приеду.
Когда Кросс положил трубку, его рука дрожала.
— Она вернулась, — хрипло произнес он. — Я не могу в это поверить. Эв вернулась.
