Чего у него в душе было больше — ревности или радости — не взялся бы определить даже египетский суд мёртвых.
Март постепенно вспоминал, что на самом деле он — весенний месяц. Сугробы таяли на глазах, грозя превратить студенческий городок в подобие Венеции, только без архитектурных достопримечательностей. Вот почему витать в облаках по дороге из корпуса в общежитие категорически не рекомендовалось, однако Вальке пока было не до здравых рассуждений. Грязно-снежная каша под ногами — недостойная внимания мелочь, особенно сейчас, когда в комнате 407/4 закручивается нечто непонятное, но важное. Два дня назад Серый перебрался обратно на второй ярус, проделав рокировку в Валькино отсутствие. С одной стороны, знак был несомненно добрым: сосед выздоровел настолько, что мог позволить себе забираться на верхний этаж. А с другой: почему втихаря? Почему даже полусловом не озвучил своё намерение? И вообще, отчего Олег вновь смотрит на Вальку в точности, как в первые месяцы их знакомства? Словно последний по незнанию вновь умудрился где-то перейти дорожку самодержцу Воеводе. «А может, мне всё кажется? Весеннее обострение паранойи на фоне безответной влюблённости? — Валька обогнул по стёкла заляпанную зелёную „ниву“, которую какой-то альтернативно одарённый гражданин припарковал у самого крыльца общежития. — Как бы разузнать наверняка?» Он взмахнул пропуском перед скучающим охранником в будке и легко взбежал на свой этаж.
Дверь четвёртой комнаты четыреста седьмой секции была открыта нараспашку.
«Не понял?»
Однако стоило войти, и всё стало очевиднее белого дня.
«Ох, нет!»
Первым бросался в глаза девственно чистый стол Серого, возле которого больше не стояло его кресло. Вторым — раздутая дорожная сумка посреди комнаты. Третьим — скатанный матрас на втором ярусе сдвоенной кровати.
— Захаров? Рановато ты сегодня.
Валька вздрогнул и посторонился, давая соседу возможность пройти.
— Лекцию по физике отменили, — автоматически объяснил он. Тряхнул головой, отгоняя призрак светской беседы. — Серёж, что случилось?
— Ничего, — Серый взвалил на плечо собранную сумку. — Съезжаю.
— Куда?
— В город.
В город. Валька вдруг ясно почувствовал вес атмосферного столба, который, как говорят, давит на каждого обитателя дна воздушного океана.
— Почему? — спросил он одними губами.
— Потому что, — грубо ответил уезжающий.
— Серёж…
— Захаров, дай пройти.
Оказывается Валька умудрился перекрыть выход из комнаты, но вместо того, чтобы привычно уступить, он вдруг закусил удила.
— Сначала ответь, почему ты уезжаешь?
— Захаров, — угроза в низком рыке была более чем осязаемой.
А они, оказывается, почти одного роста. Вот ведь странность, и почему он всегда чувствовал себя ниже?
— Не пущу.
— Валентин!
Валька бестрепетно выдержал гневный взгляд из серой стали. «Можешь попробовать прорваться силой, но учти: я стану сопротивляться». Серый ощерился. Шагнул вперёд, совсем-совсем близко.
— Не пустишь, значит? Так понравилось, когда Олежа тебя по углам зажимал, что и от меня на такие знаки внимания согласен?
Благоразумная Валькина часть выключилась с громким щелчком, предоставив полную свободу своей нерассуждающей, импульсивной близняшке: — Согласен!
Словно в замедленной съёмке он видел, как яростный прищур распахивается недоверчивым изумлением, как Серый отступает: «Не врёшь?» — «Нет, конечно!» И радость, щекотными пузырьками поднимающаяся из живота к гортани: «Если ты сейчас мне не поверишь, захочешь подтверждения — то я тебя поцелую, понял?»
Должно быть, он слишком громко подумал последнюю мысль.
— Ну уж нет! — у Серого злым тиком дёрнулась щека. — Не будет этого, слышишь? Никогда!
Он рванулся к выходу, напролом, как пушинку отбрасывая Вальку прочь с дороги. Шарахнул дверью — в вестибюле штукатурка посыпалась. И вместе с нею рассыпались, в асбестовую пыль разлетелись все наивные, глупые, несбыточные, но такие сладкие Валькины мечты.
***
С того дня время перестало существовать. Точнее, его река вдруг изменила русло, оставив Вальку в илистой стоячей воде старицы. Он, хоть и не видел в этом особого смысла, зачем-то продолжал есть, спать, ходить на занятия — как единожды заведённая механическая игрушка. «Ещё лет пятьдесят, если повезет — сорок, — размышлял Валька ночами, пялясь в потолок и слушая мерное дыхание спящего Олега. — Долго, только что поделать? Не топиться же идти». После неудачной новогодней попытки мысли о самоубийстве вызывали у него стойкое отвращение.
Неизвестно, как Серый объяснил другу решение о переезде, но никаких репрессий для Вальки оно не принесло. Оставшиеся вдвоём жители четвёртой комнаты поддерживали вежливые соседские отношения, обмениваясь исключительно бытовыми фразами о том, что купить, что приготовить, кто во сколько вернётся с пар и тому подобным. Правда иногда Вальке казалось, будто он боковым зрением улавливает задумчиво-оценивающий взгляд Воеводы в свою сторону. Тем не менее, произошедшие в составе жильцов перемены они ни разу не обсуждали.
