Дружат и любят просто так, если, конечно, по-настоящему. Серый привык полагать индикатором «настоящести» меру добровольно взятых на себя обязательств за другого: наподобие тех, что сам нёс за Олежу и всех близких тому людей. Завершись стычка с Ильясом без кровопролития, возможно, на следующее утро получилось бы «добежать» до осознания, насколько важным вдруг стал для него навязанный сосед-первокурсник с огромными светло-карими глазищами на треугольном, неуловимо кошачьем лице. Разложить чувства по полочкам, спокойно решить, что делать дальше, а не медленно сходить с ума в замкнутом пространстве комнаты, получив откровение кирпичом по темени во время застольной болтовни. Серому было безразлично собственное отклонение от принятых норм — ещё в школе, обдумав первый опыт с симпатичной одноклассницей, он пришёл к выводу об одинаковости механики процесса с любым партнёром. Следовательно, принципиальное значение имеет только эмоциональная связь между участниками действа, обязательная разнополость которых — общественный стереотип, уходящий корнями в биологию вида Homo Sapiens. Таким образом, сама по себе инаковость вреда не несла, однако могла привести к серьёзным неприятностям у лучшего друга и любимого. Вот в чём заключалась её опасность, а немедленно исправить положение мешала треклятая, никак не желавшая затягиваться рана.
Всё-таки, нельзя настолько резко останавливаться, кардиосистема спасибо не скажет. Но раз уж на то пошло, то и разгоняться до таких скоростей тоже пока не стоит: левый бок болит, как сволочь.
Неудачно, чертовски неудачно сложился его отъезд. Каких-то пять минут — и они бы разминулись, машина уже стояла под парами.
«Не пущу!»
Пребывавший в рассинхроне Серый был уверен, что злая, пошлая фраза одним махом разрубит все непрочные ниточки, которые успели протянуться между ними за несколько недель мира. И меньше всего ожидал золотом вспыхнувшего взгляда: «Согласен!».
— Блядь! — У деревьев в парке кора такая же твёрдая, как и у их лесных сородичей. Серый оскалился: хренушки, никогда! Разлука позволит Захарову, как гриппом, переболеть втемяшившейся в башку глупостью, а Олежа проследит, чтобы не возникло осложнений. Сам же Серый вырвет, клыками выгрызет из души создающее столько проблем чувство. Оно не нужно никому из них троих, оно всё портит — и значит, подлежит безжалостному уничтожению. Поэтому пока он будет нарезать круги в душном парке, дважды в день трястись в набитом под завязку автобусе и перебиваться подножным кормом вместо полноценной еды. Он заставит глупое сердце подчиниться воле — или… «Никаких „или“. Я обязан беречь их обоих, а значит справлюсь. Я справлюсь».
***
Тридцать первая квартира располагалась на последнем этаже старой пятиэтажки. Вальке пришлось изрядно поплутать прежде, чем он нашёл дом — микрорайон недаром назывался «Парковым». Наградой за труды стала обитая тёмным дерматином дверь, при виде которой всю его решимость как корова языком слизала. «Что я скажу? — Валька грыз костяшки пальцев, не имея сил поднять руку и нажать на прямоугольную кнопку звонка. — Он же открытым текстом дал понять: никогда». Да, но ведь Олег тоже неспроста завёл вчерашний разговор. «Вдруг я не справлюсь, провалю единственную попытку, как обычно, всё испорчу?» Нет, думать в критические моменты ему определённо не следует. Валька отключил мысли и позвонил.
Секунда. Две. Пять. Щелчок замка, открывается… Они встретились глазами буквально на удар сердца, а потом дверь захлопнулась прямо перед Валькиным носом. Так резко, что он рефлекторно покачнулся назад. «Всё. Поговорили».
По этажам гуляло эхо хлопка. Или это у Вальки в ушах никак не хотел улечься громкий звук? «Какая, собственно, разница?» — он прислонился к холодной стене, а потом и вовсе сполз на корточки. Надо уходить, ему не рады, ему нигде не рады, наверное, справедливо: он бесполезный, лишний, он…
Дверь открылась так же внезапно, как перед этим захлопнулась, выпуская стремительную серую молнию. Заметив, что на лестничной клетке она не одна, молния обернулась человеком у самого начала уходящих вниз ступеней.
— Ты здесь?
Валька молча кивнул, боясь не просто глаза отвести — моргнуть. О том, что людям надо дышать, он вообще позабыл.
— Заходи.
Мебели в единственной комнате почти не было: компьютер и тот стоял на полу, а вместо стола, похоже, использовали широкий подоконник. Серый сгрёб с узкой кровати кучу одежды, небрежно свалил её в угол на не разобранные до конца сумки: — Садись. Чаю?
Валька вновь кивнул китайским болванчиком. Слова не желали находиться, но, возможно, к лучшему: он был в том состоянии, когда брякнуть какую-нибудь глупость — раз плюнуть.
— Олежа сдал? — из кухни спросил хозяин. Валька бы и в третий раз кивнул, однако вовремя сообразил, что его не видят.
— Да.
— Ну, друг!
Чёрный чай «по-общаговски» — в чашке кружат тёмные листочки. Тусклый свет — на улице пасмурно, вот-вот пойдёт то ли дождь, то ли снег.
— Серёж, возвращайся.
Молчание.
— Не могу.
— Честное слово, я даже смотреть в твою сторону не буду, я… Чем хочешь поклянусь: ты меня замечать перестанешь!
