Неделю или полторы спустя, за мирным ужином, когда ничто не предвещало беды, Олег мимоходом заметил: — И всё-таки надо было тогда тебя трахнуть.
Валька чуть не подавился фрикаделькой.
— Не нервничай, Валюха, — хотя под таким пронизывающим взглядом и памятник занервничал бы. — История не знает сослагательного наклонения. А жаль.
— Почему? — наконец прокашлялся Валька.
— Потому что я не верю, будто ты был бы нужен ему порченым. Ладно, проехали. Слушай внимательно и запоминай. Завтра у нас отменили первые две пары, это раз. Парковый, двенадцать, квартира тридцать один, это два. Не переубедишь его вернуться — сам тоже можешь не приходить, это три. Вопросы по существу?
— Нет вопросов, — а те, что теснятся на языке, существенными не считаются. «Завтра», — Валька подобрался, словно перед прыжком с моста. Понятие времени больше не было умозрительной абстракцией.
***
Если бы ему кто-нибудь задал вопрос: «Слушай, а зачем ты бегаешь?» — Серый бы ответил: «Для синхронизации». Себя с собой, себя с миром. Бег отключал суетливый разум, оставлял наедине с ощущениями работы мышц, биения сердца, ритма дыхания. Реальность сужалась до петляющей между деревьев тропки или асфальта парковой дорожки, до глухого стука подошв, до скольжения вдоль кожи воздушных потоков. Серый с трудом представлял, как люди могут нормально жить, не счищая с себя хоть иногда липкую грязь бытовой суеты, неважных тревог, мелочных обид. Не встречаясь с собой лицом к лицу, без прикрас и осуждения. Ежеутренние полтора часа были невеликой платой за душевную гармонию; он привык к ним так же, как привыкают мыть руки перед едой. В частности поэтому вынужденные недели бездействия после идиотского ранения стали для него в настолько тяжёлым испытанием.
Олежа, кстати, прекрасно понимал суть происходящего: у него была своя собственная перезагрузка — боксёрский мешок в качалке общежития. Пускай не каждый день, но пару-тройку раз в неделю он методично отрабатывал удары на спортивном инвентаре, сражаясь с воображаемым противником. Здесь тоже заключалось различие между ними: то, что Серый искал внутри, Олег находил вовне. Идеально подогнанные шестерни противоположностей, где зубцу самой сложной формы на микронном уровне соответствовала подходящая впадина, соединяли их в единый сложный механизм дружбы. Серый чётко знал: если содрать с него шкуру, то на изнанке можно будет легко прочесть намертво выжженное клеймо «Олежа — друг».
Рядом с которым, похоже, теперь появилось второе: «Валя — любимый».
Серый ускорился. Говоря откровенно, ему не слишком нравилось бегать по парку: нет того простора, свободы выбора троп и направлений, как в лесу или в поле. Но что поделать, теперь он жил там, где ни лесами, ни полями и близко не пахло.
«Серёга, я не понимаю. Давай перетрём с комендой: что она, не найдёт, куда Валька пристроить?»
«Олежа, это не по-человечески. Всё равно, как взять с улицы котёнка, отогреть, приручить, а потом спихнуть за ненадобностью совершенно чужим, равнодушным людям».
Поворот, поворот. Мало места — приходится бегать кругами и петлями.
«Дружище, он тебе что-то сделал?»
«Нет».
«Тогда почему ты не хочешь жить на одной территории с ним?»
«Потому что всё вышло так, как у нас с тобой обычно бывает: там, где ты поиграл и забыл, я… я влюбился».
Быстрее! Сердце заходится в некомфортном темпе, лёгкие работают, как кузнечные мехи. Долго ему так не выдержать.
«Бля, Серёга! Ой, бля…»
«Всё, закончилось кино про верных друзей?»
«Херню не неси. Я с тобой не из-за ориентации дружу. Но какое же бля… И, главное, было бы, в кого! Слушай, но, может, это несерьёзно? Давай по бабам, а? Медички будут в экстазе».
«Теперь ты херню несёшь. Со мной не случается „несерьёзно“, забыл? А уж в каком экстазе от нашего загула будет Настасья — словами не передать».
