Бездна рокотала и сварливо ворчала, но вдруг по ней прокатился гул, который распался на тысячи отдельных журчащих мелодий, а потом все они, одна за другой, утонули в раскатистом шуме, бесчисленном количестве громких, скрипучих перешептываний на незнакомом языке. Перус старался не обращать внимания на эти звуки, доносившиеся из бездны, и поначалу это удавалось без особых проблем, так как он вынужденно был сосредоточен на изучении дороги. Но когда Тенан поймал ритм – нога вперед, осторожное касание карниза, смещение тела, нога вперед, осторожное касание карниза, смещение тела, – движения стали автоматическими, а мысли все чаще обращались к странным звукам. Чтобы прекратить это, он попытался сосредоточить внимание на чем-то другом. Он отчаянно искал какую-нибудь зацепку, и вдруг вспомнил, что слова Хемеля о разном восприятии света, вызванным различным строением органов зрения, всколыхнули в нем нечто, что он сразу отверг, движимый внезапным побуждением. Остался лишь отголосок того ощущения, тонкий набросок. Тенан силился его воспроизвести и наполнить содержанием, хотя и ощущал сильную ауру убеждения, что не следует этого делать. Он кружил вокруг того, что не мог уловить, перескакивал от одной ассоциации к другой, и внезапно это ему удалось. Он вцепился в свою находку изо всех сил и не собирался отпускать.
– Хемель… – прошептал Тенан, не останавливаясь.
– Ты что-то сказал? Повтори, только громче. Плохо слышно в этом шуме.
– Как можно видеть то, чего нет?
– Почему ты спрашиваешь?
– Потому что я не могу понять.
– Чего?
– Как это работает.
– Ты не можешь выражаться яснее?
– Карнавал Таботта, нашествие наваждений, странные конструкции, перестройка…
– Что с этим не так?
– А то, что на самом деле ничего этого не происходит.
Хемель тяжело вздохнул.
– Что ты опять выдумываешь?
– Я?! Это вы! А может, это что-то другое. Это всё… Я перестаю что-либо понимать. Это как с этим Импульсом, который поразил только Басала.
Замин почувствовал неприятный зуд в затылке.
– Что ты выдумываешь? – спросил он хрипло.
– Все там, в моих воспоминаниях, достаточно только взглянуть на них под нужным углом. Когда ты объяснил, как работают глаза заминов, в моем сознании что-то сдвинулось. Сначала я не понял, что произошло, наверное, это такая привычка, выработанные рефлексы, заставляющие нас не замечать, но я не сдался и в итоге зафиксировал все в ментальном поле зрения. Хотя мне это совсем не нравится. Совсем.
– Что ты увидел?! – настойчиво повторил Хемель.
Оба они осознавали, что заходят в сомнительное пространство призрачного Линвеногра, почти полностью построенного в сознании местных жителей.
– Ты знал об этом, да?! Скажи, что знал! – воскликнул Тенан.
Замин старался сохранять спокойствие.
– Для нас, ну хорошо, для меня всё это было абсолютно реально, большинство явлений должны были быть такими. И даже если временами появлялись сомнения, я их сразу же отгонял, стыдливо скрывал перед другими. Ведь я ощущал этих чуждых существ в своей голове, слушал их команды и позволял им действовать моими руками, которыми затем монтировал капилляр для транспортировки белого ветра или же строил шестиугольные ячейки, чтобы облака могли крепиться к ним своими тонкими конечностями. Выходя из транса, я оставлял готовые или частично законченные конструкции и впоследствии никогда их не искал, но это ничего не доказывает. Для меня, повторяю, для меня это было реально, хотя случалось, что…
Хемель замолчал. Он пытался что-то сказать, но не мог. Что-то душило его изнутри и блокировало слова. Он никогда еще не чувствовал себя так – словно остановился на пороге темной комнаты и с ужасом осознал, что внутри находится нечто такое, чего ему ни при каких обстоятельствах не следует видеть. Тенан ощущал его страх и понимал первопричину. Ему был знаком источник этого страха.
– Значит, я был прав, – сказал он. – Ты не уверен в своем опыте. Это интересно, потому что я не замин и до сих пор у меня не было причин сомневаться в правдивости того, что происходит во время карнавала Таботта, но сейчас… Сейчас я помню кое-что другое.
– Да твою ж мать…
