– Ты не путаешь мне воспоминания? Это правда, Сихамур мне нравилась, и я даже пытался с ней встречаться, но она быстро отвергла мои ухаживания, а потом погибла, придавленная одной из тех угловатых спор, которые иногда отрываются от канатов Альпанейской Лебедки. Между нами не было никакой романтики, мы ни разу не спали вместе, откуда вообще взялась эта мысль, будто…
«Я знаю, что ты помнишь. Это твое дело. Ты манипулировал своими воспоминаниями, чтобы убежать от горя и того, что действительно видел».
– Не смеши меня. Так и было. В конце-концов…
«Ты будешь сопротивляться до конца, это понятно».
Холодная дрожь пробежала по спине Баркельби. Где-то, далеко, мелькнуло безжалостное анафериканское солнце.
– Что это было? – спросил он, чувствуя, что эмоции сдавливают ему горло.
«Сияние истинных воспоминаний. Через минуту они вернутся, и ты вынужден будешь с ними смириться. Я об этом позаботился. Видишь?»
Воздух вздымается над скалистыми холмами. Развевается выгоревший полотняный навес. Брезент, из которого его сшили, когда-то был светло-коричневым, но солнце и колючие песчинки, разносимые горячим ветром, придают ему бледно-желтый болезненный оттенок, который у Баркельби ассоциируется исключительно с одиночеством.
«Видишь?»
– Нет.
«Как хочешь…»
Его разбудила тишина. С тех пор, как капитан Берк перевел его в крошечный и частично разрушенный форт Сулес, где ему пришлось в одиночестве нести службу, еще ни разу не случалось, чтобы ветер, дующий со стороны Ящерных гор, умолкал хотя бы на короткое время. Баркельби медленно сел на полевую койку, на которой не только спал, но и проводил большую часть времени долгими жаркими днями. Он потянулся к Зерготту, чтобы разбудить его, но передумал, убрал руку и стал подниматься, стараясь это делать как можно тише. Но в холодном, неподвижном воздухе легкий скрип старых пружин показался ему едва ли не канонадой, которая не могла не привлечь внимание того, что скрывалось во мраке. Баркельби раздраженно фыркнул, надел ботинки и вышел из-под брезента, служившего импровизированным навесом.
Он расположился на крыше единственного здания в форте, потому что только в этом месте мог чувствовать себя в полной безопасности. Стены не давали никакой защиты с тех пор, как ворота были выломаны, а здание разграблено. В отсутствие формикрудов Матери Императрицы кто-то вынес из здания всю мебель, вырвал дверь с косяками и снял ставни, а потом сжег все это посреди двора. Когда Баркельби прибыл сюда, он в первую очередь обратил внимание на вездесущий запах гари, который буквально впитался в это место, да так, что даже спустя почти четыре месяца он не смог к нему привыкнуть и по-прежнему чувствовал в воздухе. Однажды он подумал, что если бы вынес за стены остатки пепелища, всю эту раздражающую груду пепла и недогоревших щеп, то, возможно, наконец-то избавился бы от отвратительной жирной вони, щекочущей горло. Но, взявшись за это, Баркельби быстро обнаружил в золе странные ажурные кости, длиннее его руки, и тут же отказался от этой идеи.
Все необходимое для жизни он собрал на крыше. Сюда можно было попасть только одним способом. По вмурованным в стену металлическим перекладинам, которые Баркельби в любой момент мог заблокировать тяжелым ящиком. Он изрядно намучился, чтобы с помощью волатриса поднять его на крышу, но вовсе не считал, будто он представляет собой непреодолимое препятствие. Баркельби рассчитывал лишь свести к минимуму риск внезапного нападения и в случае опасности выиграть несколько драгоценных мгновений, необходимых для пробуждения Зерготта.
Баркельби редко спускался на землю. На самом деле, он делал это только тогда, когда ему нужно было набрать воды из колодца, или воспользоваться разваливающимся сортиром, то есть небольшой кабинкой из гофрированного металла, которую наспех сколотили над неглубокой ямой, вырытой в песчаной почве. Разграбленное здание стояло выше стен форта, поэтому с него Баркельби открывался прекрасный вид во все стороны. Он обложился алюминиевыми контейнерами с провизией, которые несколько раз в месяц сбрасывали ему волатрисы капитана Берка, и, спрятавшись под брезентовой тряпкой, защищающей от палящего солнца, целыми днями просиживал на полевой койке и наблюдал в бинокль мертвый пейзаж в ряби раскаленного воздуха.
