Неуловимое, ползущее по коже беспокойство замедлило движение Баркельби и сосредоточило его внимание на угловатых спорах, прикрепленных к канату Лебедки. Внезапно что-то мигнуло, и споры появились и на втором канате – том самом, что двигался в сторону Марсена.
Почему?
Всегда ли так было?
– Это ничего не значит, – прошептал Баркельби, защищаясь от усиливающегося страха. – Совсем ничего, совсем ничего… – повторял он, замедляя ход, пока наконец не остановился, уверенный, что никакая сила не заставит его приблизиться к ступице Лебедки.
Но тут прозрачность сковала базальтовую платформу, как лед, мгновенно покрывающий гладкую поверхность озера, и Баркельби пришлось смотреть вниз.
Канаты Альпанеской Лебедки не наматывались и не разматывались, но сразу за колесами вертикально спадали на раскинувшуюся в глубине псевдоравнину – бескрайнюю, металлическую, залитую туманным серо-желтым светом, напоминавшим слабое фосфорное свечение гниющей трухи. Поверхность равнины образовывали миллионы угловатых спор, пребывавших в непрестанном движении. Они подгонялись друг к другу, вращались, сдвигались, менялись местами, катались друг по другу. Один канат Лебедки докладывал споры, а другой собирал их и поднимал вверх. В тех местах, где канаты проходили сквозь псевдоравнину, все споры начинали движение, расходясь из этой точки, словно круги на воде. В их постоянном перемещении присутствовало некое напряжение, нервозность, которую Баркельби ощущал как болезненный спазм на дне живота. Он не хотел смотреть на это движение, но оно хотело, чтобы на него смотрели, поэтому он не мог остановиться. Со стоном Баркельби опустился на колени. Ему показалось, будто он слышит какой-то неприятный звук, похожий на ритмичный скрежет ржавого металла, отдаленно напоминающий злобный смешок Зерготта, которого он держал в режиме сна с того момента, когда однажды разбудил его больнице, а тот тут же велел немедленно его снова усыпить, поскольку, по его словам, не может вынести зловония больных людей. Однако думать об этом было некогда. Угловатые споры ускорились. Они стали складываться в многомерную форму, которая резала глаза, проявлялась, набирала силу и разворачивалась, чтобы смотреть прямо на него…
Баркельби лежал на боку, согнувшись пополам, и его спазматически рвало кровью во внутренности скафандра. Он задыхался, хрипел, отчаянно боролся за дыхание, и все же он слышал Зерготта очень отчетливо.
«Прекрати! Это отвратительно и жалко».
Презрительный тон его голоса помог Баркельби собраться с мыслями.
– Черт, ты убьешь меня… – прохрипел он.
«С тобой все будет хорошо. Ты откусил кусочек своей щеки и проглотил много крови, так что теперь твой желудок пытается избавиться от этой гадости. Его трудно удивить. Ты ведешь себя точно так же, как на корабле. И это означает, что мы снова вернулись к исходной точке».
– Но это Сэд, этот амфибиец меня туда уложил.
– Нет. Он только тебе сказал, что сделал это.
– Как видишь, я не хочу ссориться. Я сделаю все, что ты хочешь, только умоляю, прекрати это, перестань меня мучить.
«Очень хорошо. Я думаю, ты уже готов взглянуть на то, что выглядит как смерть».
– Ты сказал, что со мной все будет в порядке!
«Тебя здесь нет, как с тобой может что-то случиться? Ты должен как бы, хм… нырнуть, или же переместиться… – очень трудно подобрать правильное слово. В любом случае тебе нужен хороший пример, то есть правильная смерть».
– Как скажешь…
«Какой вежливый! Как слушает! Но видит ли?»
– Что?
«Не притворяйся. Ты обещал, что постараешься».
Баркельби сел. Он почувствовал, как теплая рвота стекает вглубь скафандра, но старался не обращать на это внимания. Он проигнорировал пульсирующую в правой щеке боль, закрыл глаза и сказал дрожащим голосом:
– Хорошо. Покажи мне. Теперь буду…
Она стояла обнаженная перед палаткой. Баркельби смотрел на нее против солнца, потому она выглядела лишь темным контуром стройного тела, неподвижного и лишенного деталей. Особенно четко он видел ее узкие бедра; возможно они казались слишком мальчишескими, но оттого не менее сексуальными. Он мог часами созерцать эту картину, но ему стало любопытно, что же ее так заинтересовало. Баркельби вышел из палатки и обнял Сихамур за плечо. На горизонте массивный шар кроваво-красного солнца медленно тонул в песках пустыни. Дюны пропитались багровым сиянием. Гигантский купол безоблачного неба пересекали поперек две параллельные черты – канаты Альпанейской Лебедки, казавшиеся с такого расстояния тончайшими нитями мерцающей багровым цветом паутины. Эффектно угасающий день уступал место ночи, прохладное дыхание которой все явственней ощущалось в воздухе. Тело Сихамур покрылось мурашками.
– В такие моменты я знаю, зачем я здесь, – сказала она.
– Я тоже, – прошептал ей на ухо Баркельби и провел ладонью вниз по теплой спине.
Он хотел схватить ее за твердую ягодицу, но она, смеясь, вырвалась и прыгнула в палатку. Он не позволил ей долго ждать.
