Я осмотрел тонущие в глубоком полумраке вагоны и решил выйти наружу. Надеялся, что, может, хотя бы машинист окажется там, где должен быть. Я открыл узкую раздвижную дверь, спустился по крутой лестнице и двинулся к локомотиву. Толстый гравий хрустел под подошвами сапог. В туннеле пахло дымом. Грузное и закопченное тело мощной машины блестело маслянистыми брызгами, дышало сжатым паром и источало тепло, но в кабине тоже никого не было. Меня охватил такой порыв, что если бы я умел управлять локомотивом, я бы сел в него без колебаний. Я бы подал уголь в котел, потянул бы за нужные рычаги и поехал дальше, не считаясь ни с кем и ни с чем. Но я понятия не имел, как это делается, поэтому подавил в себе бессильную ярость, закусил губу и, не найдя лучшей идеи, решил, что просто пойду вперед и поищу машиниста. Честно говоря, мне даже в голову не пришло вернуться в вагон. Что-то неуловимое все время подталкивало к действию.
Обойдя локомотив, я увидел, что тоннель проходит прямо еще метров двадцать, а потом плавной дугой сворачивает влево. С того места, где я находился, был виден его овальный выход, через который лился яркий свет. В конце тоннеля также заканчивались рельсы. Там стоял огромный тупиковый упор, сложенный из изогнутых рельсов, толстых балок, выкрашенных в черный цвет, и чугунных отбойников. Упор казался гораздо больше, чем требовалось, как будто его поставили не только для того, чтобы тепловоз вместе с вагонами не сошел с рельсов, но и для того, чтобы отпугнуть незваных гостей. Казалось, в этой мертвой конструкции что-то таилось, и это что-то бросится на меня, едва я отвернусь. Я объяснял себе, что это всего лишь иллюзия, но все же приближался к ней со смешанными чувствами. Я вошел в яркий свет, бьющий из выхода тоннеля, наклонил голову, прикрыл прищуренные глаза ладонью и, глупо пялясь на балки, рельсы и отбойники, обогнул эту чертову штуку. Я не сводил с нее глаз, потому вскоре мне даже пришлось идти задом, и только когда я удалился от железнодорожного упора на несколько метров, я осмелился взглянуть в другую сторону.
Я отвернулся от полумрака тоннеля и застрявшего в нем поезда. Отвернулся от упора и страха, который тот вызывал во мне. Посмотрел на свет. Для меня все еще было слишком светло, но ослепляющие жгучие краски быстро темнели, очерчивая контуры, заполняя формы.
Я онемел.
Я стоял на узкой мощеной улочке, тянущейся между домами, достигающими почти тридцати метров в высоту, которые на самом деле были вовсе не домами, а вырубленными в вертикальных скальных стенах фасадами, изображающими здания. Это выглядело как огромная и очень дорогая декорация, сооруженная для фильма, действие которого разворачивается в тесных переулках старого итальянского городка, помнящего времена средневековья. Но через открытые окна – вполне обычные, изготовленные из дерева и стекла – было видно, что за этими мнимыми фасадами скрываются просторные и меблированные помещения, так что там кто-то действительно жил. В пользу этого говорили и подвешенные под некоторыми окнами цветочные горшки, в которых пышно зеленели растения.
Я осторожно двинулся вперед. Я заглядывал в тесные подъезды и прислушивался к тишине, которая будто медленно кружилась в воздухе, подобно пылинкам в узких лучах света, прорезающих полумрак над крутой лестницей. Я никого не видел и ничего не слышал. Улочка спускалась под таким углом, что мне приходилось осторожно ступать. И всё же я то и дело останавливался, чтобы взглянуть вверх, так как меня восхищало, что кое-где, высоко над моей головой, были протянуты толстые канаты и узкие веревочные помосты, которые соединяли, расположенные друг напротив друга окна. Солнце опустилось уже совсем низко и светило откуда-то снизу, сквозь переплетение этих канатов и помостов. Я шел по направлению к солнцу, и мне казалось, будто мне снится, что я одиноко шагаю по крутой улочке сонного города.
