Однако, когда форма такого воздушного судна практически материализовалась в моем сознании, я понял, что заплыл слишком далеко в потоке больного воображения и под влиянием необычных обстоятельствах неожиданно для самого себя раскрыл самую скрытую мазохистскую фантазию, о существовании которой раньше даже не догадывался. Я почувствовал спазм нарастающей эрекции, и меня охватил стыд. К счастью, возникшее во мне недоумение в один миг развеяло все страхи и постыдные образы, слепленные чрезмерно возбужденным воображением. Мое смущение сделало это с той же легкостью, с какой теплый летний ветер справляется с утренним туманом. Когда эти образы развеялись, я увидел в лице Румахис нечто знакомое – легкую тень узнавания, создающую впечатление, будто я уже некогда встречал ее. Я стал копаться в памяти, но ничего не нашел. Поэтому стоял среди молчаливых жителей Мокудада, беспомощный, смущенный, неспособный двигаться. Замер в своем черном пальто, накинутым на дешевый коричневый костюм в тонкую полоску. И несмотря на этот сильно выделяющийся наряд, несмотря на то, что я не имел ни малейшего понятия, где я и почему здесь оказался, внезапно, без видимой причины, мое присутствие в этом месте перестало мне казаться странным или неприличным.
У меня сложилось впечатление, что оно как-то вписывается в общий замысел, что я фактически на своем месте.
Я улыбнулся. Рума ответила взаимной улыбкой. Я наклонился, чтобы подхватить чемодан, и в тот же момент люди в темно-синих комбинезонах двинулись к пирсу, как будто мое тело послало им сигнал, которого они ждали. Мы с Румой не спеша последовали за ними.
Солнце тонуло в Тихом океане. Темнота залегла между деревянными постройками, но тут же вспыхнула теплым сиянием разноцветных фонарей. На массивных лавках, поставленных вокруг очагов, где на дровах запекались дары моря, разложенные ровными рядами на закопченных решетках, сидели мужчины и женщины из разных уголков мира. Я видел там мелких азиатов, видел африканцев, кожа которых блестела, как полированное черное дерево, видел высоких белобрысых скандинавов, видел индусов и плечистых потомков ацтеков с пронзительным взглядом глубоко посаженных глаз. Они передавали друг другу бутылки вина, смеялись и что-то горячо обсуждали. Один играл на бандонеоне. Другой бренчал на продолговатом струнном инструменте, похожем на гитару. Добродушно глядя на меня, они делились вином и хлебом, и я как-то упустил момент, когда остатки растерянности, приправленной страхом, оказались стерты проклюнувшимся доверием, а ленивое времяпрепровождение в компании жителей Мокудад начало доставлять мне удовольствие.
Я съел несколько изумительных кусков трески и хрустящего жареного осьминога, запивая их густым темным вином, и когда по моему телу разлилась волна теплой сытости, внезапно осознал, что никто меня ни о чем не спрашивает. Все ограничивались лишь приветствиями и кратким обменом любезностями. Но самым поразительным было то, что меня это нисколько не удивляло. Я сказал об этом Руме.
– Не важно, кто ты и откуда, – пояснила она. – Важно, что ты здесь. На данный момент этого достаточно. Остальное приложится. Впрочем, сейчас ты все равно ничего не сможешь вспомнить.
– Наверное, поэтому мне до сих пор трудно поверить, что это происходит на самом деле. Мне все время кажется, что я вот-вот проснусь.
– Я знаю. Мы все через это проходили. Потом, после Праздника, все будет уже по-другому. Память вернется, но… Это немного сложно объяснить.
– Что это за Праздник? Можешь рассказать о нем хоть что-нибудь, хотя бы в общих чертах, чтобы я знал, чего ожидать?
– Нет, – твердо сказала она. – Так будет лучше.
Холодок тревоги пробежал у меня между лопаток.
– Это… не опасно? – выдавил я из себя.
Рума хихикнула.
– Все мужики об этом спрашивают. Не волнуйся. Бояться нечего. Только для какого-нибудь рохли это может быть опасно и иногда даже плохо заканчивается. Но не думаю, что ты такой. Не на своем первом Празднике. Это было бы слишком. Разве что, может так случиться, что ты спонтанно отвергнешь призыв Маяка. Так бывает. Тебе ничего не будет, но это исключит тебя из празднества, и ты мало что увидишь.
Я понял, что таким образом мне не удастся вытянуть из нее ничего более конкретного, и решил сменить тактику.
– В скольких Праздниках ты участвовала?
– В двадцати двух.
– Что-то ты темнишь. Тебе не более двадцати лет. Ты всю жизнь в этом участвуешь?
– Здесь время идет по-другому.
Я подозрительно посмотрел на нее.
– Да, да, конечно… Лучше скажи, когда начнется.
– Через пару часов, после полуночи.
– Что мы будем делать до этого времени?
– У меня есть несколько идей, – ответила она с лукавой улыбкой.
