Форма была продолговатой и остроконечной. Она двигалась на фоне звездного неба рваными скачками насекомого. Она сжималась, удлинялась, качалась по сторонам, сгибалась и выпрямлялась, словно желала воткнуться в купол ночного небосвода. Или хотя бы содрать с него несколько мерцающих звезд. В форме пульсировало приглушенное влажное свечение, стекавшее по конусовидному телу – от остроконечной вершины до раскаленного квадратного основания, парившего высоко вверху, как нижняя часть пирамиды, которая веками сцеживала пласты грунта и наконец извлекла из недр земли достаточное количество оргона, чтобы подняться в воздух и начать путешествие в космос. Здесь глубинный древний холод поможет пирамиде завершить сложную инкубацию живых иероглифов и позволит им овладеть полуматериальными мыслями, которые, став свободными и самостоятельными, устремятся вглубь галактики, оседая на поверхностях скал и газовых туманностей отдаленных планет.
Ассоциация с пирамидой вовсе не была случайной, так как из этого парящего четырехугольного основания исходил такой же четырехугольный луч яркого света, который сужался книзу, образуя перевернутую пирамиду. Я чувствовал, что источник знакомого внимания находится в том месте, где кончик пирамидального свечения касается земли. Я устремился к нему. Прошел под гигантским освещенным основанием, понял, что там есть что-то еще – то, что до сих пор было скрыто в ярком сиянии. Однако я не мог разобраться, что это такое. Только когда подошел ближе, все нерезкие, размытые сильным светом детали, сложились в огромное стеклянное яйцо, которое, как автомобиль из болезненных снов, стояло на четырех высоких колесах, тонких и отливающих серебром, будто сотканных из нитей паутины. И именно это яйцо и оказалось источником знакомого внимания.
Точнее, не само яйцо, а то, что было внутри него.
Внутри яйца, под выгнутой линзой толстого стекла, гипнотически переплетались друг с другом массивные сине-серые щупальца, колышущиеся в густой взвеси вспененной бурой эктоплазмы. Их угловатые шестиугольные присоски лепились к стеклу и мгновенно отрывались, лепились, отрывались, лепились, отрывались, непрестанно, без передышки. От их действий яйцо тряслось и раскачивалось по сторонам. Однако у меня не было чувства, будто щупальца в яйце находились в заточении. Я наблюдал за ними и ощущал, что их движения источают внимание и смысл, которые доходят до меня каким-то древним, забытым способом. От этого внимания чесалась кожа, свистело в легких, болезненно распирало внутренности. Так я все более утверждался в мысли, что щупальца вовсе не пытаются выбраться, а совершают что-то совершенно иное. Нечто, в чем я могу им помочь. То, в чем им может помочь падающая на этот мир тень истинного меня, если только она осознает себя тенью.
Я подошел к ближайшему колесу. Его ободок был тонким, как джутовая бечевка, и доходил мне до шеи. Я схватил его обеими руками. И когда это сделал, мое восприятие перешло на новый уровень. Все, что не было мной и стеклянным яйцом, стало туманным и размытым. Даже люди, ухватившие за три оставшиеся колеса, казались мне каплями черных чернил, быстро расплывающимися в воде. Я ощущал присутствие каких-то наблюдателей, но они были вне поля моего зрения. Впрочем, у меня и так не было времени смотреть по сторонам, потому что одно из щупалец прилипло к внутренней стороне яйца прямо перед моими глазами, и несмотря на то, что меня отделяло от него толстое стекло, я почувствовал лицом это всасывание, производимое особенными шестиугольными присосками. Я понял, что щупальце подает мне сигнал, и налег на колесо. Я уверен, что все, кто стоял у колес, навалились в тот же момент.
Колесо не сопротивлялось. Оно плавно вращалось, и не нужно было прикладывать много сил, чтобы дать ему импульс, но оно крутилось на месте, а яйцо оставалось полностью неподвижным и не сдвинулось ни на миллиметр. Зато пространство вокруг меня начало мерцать, словно рвалась трехмерная кинопленка, которая показывает мир. Колесо ускорялось, и сопряженное с ним мерцание стремительно набирало силу. Вскоре я уже не знал, я ли вращаю его, или это оно заставляет мои руки совершать странные круговые движения, которые мутят реальность. Наконец мерцание достигло стробоскопического апогея, и мощная вспышка прожгла меня насквозь, сдула тень настоящего меня.
Я упал в зияющую, ослепительную белизну…
Я стал зияющей, ослепительной белизной…
Из небытия, из слепоты, из бесчувствия меня вырвало ощущение, будто я следую за некой острой хищной сущностью, чьи лезвия невозможно ни сточить, ни выщербить, и она без малейших усилий режет все на своем пути. Эта острая сущность мчалась по освещенному пространству среди неподвижных фигур, хорошо зная, что они в действительности вовсе не неподвижны, просто движутся намного медленнее, чем она.
Мы мчались.
