Взрыв расколол зуб-валун и швырнул Стивенса на землю.
Виктор упал на спину. Он не чувствовал ног. Какая-то тень заслонила Луну, и он взглянул на нее. Из джунглей появилось существо из кошмарного сна. Оно было огромным. Из туловища, напоминавшего тело краба и покрытого острыми шипами, вертикально вверх поднималась толстая, почти полностью прозрачная шея, завершенная бронированной безглазой головой, похожей на огромный птичий клюв. Монстр опустил голову-клюв, схватил что-то и поднял. И тут Виктор увидел, что это такое. С неприятным хрустом широкая пасть пожрала безвольное тело Стивенса и склонилась над ним. В глубине прозрачной шеи изуродованные останки рыжего развеялись, как дым. Внезапно широкая пелена белого света отрезала чудовищу голову. Пронзительный рев разорвал воздух. Виктор почувствовал резкий запах мочи и дерьма и понял, что с утратой ощущения в ногах, потерял и контроль над сфинктерами. Прозрачная шея исчезла, а клювовидная голова упала на землю рядом с Виктором. Крабообразное тело с грохотом рухнуло в траву. Снова собрались паукообразные, но на сей раз их не интересовал Виктор. Они забрали клювастую голову и вернулись еще более крупной стаей, чтобы перенести туловище.
Когда они сдвинули монстра с места, со стороны джунглей показалось нечто, напоминающее вертикально стоящий прямоугольник, окруженный серым сиянием. Внутри него переливались замысловатые фрактальные фигуры. Взгляд Виктора соскользнул с прямоугольника. Невозможно было оценить его размер. Он мог быть и очень большим, и совсем маленьким. И у него не было толщины, как если бы он существовал только в двух измерениях. Из его длинных сторон, симметрично, горизонтально выступали ртутные грибы. По одному с каждой стороны. У обоих были тонкие волнистые стебли, оканчивающиеся линзовидными шляпками с зеркальным покрытием. На их выпуклой поверхности отражалась опустошенная боем поляна, но своего отражения Виктор там не увидел. Он смотрел, смотрел и понятия не имел, что именно видит. Пауки потащили крабовое туловище в джунгли. Светящийся прямоугольник полетел за ними. Виктор остался один.
Он прислушивался к шуму океана и смотрел на Луну. До него постепенно начинало доходить то, что собирался сказать им Делли, прежде чем потерял голову.
Виктор подумал, что эта тварь, что бы это ни было, умеет охотиться лучше, чем они. Он привел их сюда с детской легкостью, а затем втянул в драку, чтобы выманить из укрытия клювоголового монстра. Виктор чувствовал, что умирает, но все же его распирал смех. Он вдруг подумал, что если суммировать вступительные взносы всех членов экспедиции сэра Адама Рэйли, то получится, что они были самой дорогой приманкой в истории.
Луна терпеливо ждала, пока Виктор перестанет дышать.
Он не знал, кто он такой.
Он не знал, где находится.
Мерцали расплывчатые, переливающиеся образы, не содержавшие в себе ничего, что можно было бы распознать. Он чувствовал, как проваливается в шершавое дыхание ржавого металла и холодную склизкую влагу, въевшуюся в бетон. Там что-то перемещалось, что-то сгущалось, пока наконец сам собой не возник каменный город с высокими домами, выступавшими из каменных стен, и узкими мощеными улочками, сходящимися на большой площади, выложенной плитами черного базальта, с устремленным ввысь остроугольным обелиском. Необъятность этого сооружения завораживала, но чем дольше он смотрел на обелиск, тем больше тот казался нематериальной, иллюзорной формой, заключающей в себе нечто совсем иное. Создавалось впечатление, будто скрытая за каменным обликом сущность в любую минуту способна показать свою истинную природу. Все, что нужно сделать, это просто пождать.
Минуту.
И еще минуту.
И вот больше нет обелиска.
Вместо него высится колонна остроконечной тьмы, которая молниеносно, одной черной вспышкой, поглощает каменный город с его высокими домами и узкими мощеными улочками.
Остается чувство растерянности и дезориентации, как при пробуждении от глубокого сна, когда рвущиеся клочья сновидения нехотя отрываются от напряженного сознания и, бледнея, пытаются остановить свое исчезновение. Или как после глубокого медитативного расслабления, вызванного большой дозой маршума, когда разум возвращается к своей привычной деятельности.
Он становится самим собой. Становится чем-то, обладающим телом. Становится кем-то, сидящим в темноте, пропитанной легким золотистым свечением, проникающим сквозь крошечные круглые дырочки.
Он протягивает руку и проводит кончиками пальцев по этому маслянисто-тяжелому ржавому свечению. И узнает его. И он уже знает, кто он. И он уже знает, где находится. И он уже знает, что должен сделать, потому что помнит это великолепие оргонной искры и каждое слово незнакомца, выглядевшего так же, как он, и показавшего ему бывшую Арцибию.
