Наступила выразительная тишина. Никто не хотел комментировать то, что сказал Панаплиан.
Они стояли на пороге обширной пещеры, которая тонула во мраке. Желтоватый свет, бьющий из коридора, тянулся широкой полосой по гладкой поверхности, отполированной до черного блеска.
– А ты? – спросил Хемель.
– Только мне кажется, что это подозрительно? – мрачно пробормотал Хемель.
– Я останусь с ним, – сказал Менур.
– И тебе я тоже не доверяю.
– Да ладно, я сам это не вытащу, – простонал Тенан. – И еще в темноте.
– Не волнуйся, – успокоил его Хемель. – Мы сорвем грибы со стен коридора. Они липкие, они должны прилипать к коже.
– Хорошая идея. В смысле, ты идешь со мной, да?
Хемель посмотрел на Панаплиана и Менура. Он долго мерил их взглядом, пока не убедился, что готов спуститься на дно бункера независимо от того, ждет его там ловушка или нет.
– Пойдем, – сказал он Тенану.
Они облепили себя светящимися грибами и исчезли во тьме пещеры. Менур и Панаплиан остались одни. Они ждали.
Неожиданный вопрос вырвал Менура из задумчивости.
– Нет… Почему? Я не понимаю, в чем дело…
Панаплиан замолчал. Он покачивался, погруженный в камни. Время медленно просачивалось в темноту. Наконец в поле зрения появился Хемель, а за ним и Тенан, два силуэта, окруженные желтоватым сиянием светящихся грибов. Замин что-то нес. Продолговатая форма перекинута через плечо. Он подошел ближе и, не говоря ни слова, положил перед Менуром и Панаплианом. Это было похоже на Басала, мертвого брата Друсса, мертвое Лепе Друсса.
– Панаплиан, ты можешь нам объяснить? – буркнул Хемель.
Наступила глубокая тишина.
– Панаплиан?
Менур ахнул и присел. Все посмотрели в его сторону. Вырост старого перуса почти полностью спрятался внутри тела.
– Думаю, вам стоит кое-что узнать… – признался он.
Эдмунд Крац мечтал об этом путешествии долгие годы, но пока была жива его богатая жена, ему, отставному банкиру, приходилось посещать модные рестораны, играть в гольф, устраивать совместные поездки в экзотические страны или на швейцарские лыжные курорты. Это занимало так много времени, что он не мог себе позволить полностью отдаться своей истинной страсти – орнитологии.
Больше всего Краца восхищали совы. Можно сказать, он был одержим этими птицами. Собрал внушительную библиотеку, в которой было множество книг на эту тему. Крац участвовал во многих орнитологических симпозиумах и даже покрывал расходы на содержание клеток с совами в одном из крупнейших зоопарков страны. Правда, за каждый выписанный чек ему приходилось сражаться с женой, не одобрявшей его плебейские интересы и способы траты их общих денег. Поэтому, когда сердечный приступ унес жизнь мадам Крац, а Эдмунд без тени сожаления простился с ней на прекрасном кладбище, устроенном на широком склоне холма возле ее родного городка, жизнь вдруг стала намного проще. Крацу больше не нужно было притворяться. Он порвал все социальные связи, которые сохранял исключительно ради светской куртуазности, а имущество разделил между двумя взрослыми детьми, зоопарком и несколькими научными центрами, изучающими птиц. Он оставил себе достаточно средств, чтобы не беспокоиться о финансах, и все свое время посвятил любимому занятию. Эдмунд регулярно выезжал на пленэр и вел подробные записи о ходе своих наблюдений. Здоровье у него улучшалось, что позволяло постоянно находиться в разъездах. Это был самый счастливый период в жизни Краца, хотя его и мучила одна назойливая мысль, которую он нервно заталкивал в дальний угол разума всякий раз, когда она появлялась в поле зрения его ментального ока.
