– Это противоречит приказу о том, что ни один боец гарнизона не имеет права покидать дот раньше указанного срока, зато по-мужски. Поддерживай связь, подбадривай соседей. Веселее будет. Все, держись, Беркут.
После разговора с Шелуденко Андрей сразу же связался с КП батальона. Но трубку взял Рашковский. Единственный офицер, он уже командовал там по праву старшего по званию. Сообщение об отходе встретил возгласом «Ну, наконец-то!», и лейтенант вынужден был напомнить ему, что приказ касается только бойцов батальона и роты Горелова. А он, старший лейтенант Рашковский, со своими бойцами еще сутки обязан держать оборону.
– Кстати, сколько у вас в строю, товарищ старший лейтенант?
– Это не важно.
– И все же? – потребовал Громов. – Повторяю, что согласно приказу командования ваша рота придается гарнизону моего дота.
– Роту придают гарнизону дота! Цирк!
– Так сколько у вас бойцов? Я так и не понял.
– Раненых отправим, убитых похороним, значит, остается человек пятнадцать. Кажется.
– Прошу занять позиции за дотом, где располагались бойцы Горелова. Окопы там готовы, связь наладим. Ваша задача – прикрытие с тыла.
– Да ясно, лейтенант, ясно!.. Что ты все пытаешься поучать меня?!
– Не поучать, а согласовывать действия, исходя из боевой обстановки и приказа комбата.
– Скоро твой комбат сам окажется, как кот в мешке, – огрызнулся Рашковский. – Так что все ваши приказы…
«Уж лучше бы с этой ротой остался батальонный старшина, – с тоской подумал Громов. – Неужели даже сейчас, когда придется стоять насмерть, этот человек не в состоянии будет подавить в себе все мелочное, что способно помешать нам?»
Он вызвал Дзюбача и Крамарчука и спросил, сколько осталось снарядов и есть ли в арсенале дота гранаты.
– Несколько ящиков гранат найдется, это точно, – ответил старшина.
– Поначалу у нас было по тысяче[2]снарядов на орудие, – доложил Крамарчук. – Кое-что, если помните, нам еще подбросили. Бухгалтерию не разводил, но снарядов по семьсот на орудие еще наберется.
– Нужно сделать так, чтобы они здесь не залежались, сержант. А вы, старшина, снарядите четырех бойцов в батальон. Пусть соберут трофейное оружие. Тем, кто отходит с армией, оно ни к чему. Особенно нужны патроны и гранаты. И пусть пройдутся по берегу. Автоматов нам нужно не более десятка. Но рожки с патронами подобрать все, сколько их там обнаружится.
– Да что ж мы здесь на год собираемся оставаться, что ли? – удивленно спросил старшина, обращаясь почему-то не к Громову, а к сержанту. – Ведь приказано же: сутки!
– Просто я большой любитель оружия. Коллекционирую, – ответил лейтенант. И уже более резко добавил: – И не хочу, чтобы, когда орудия и пулеметы «Беркута» выйдут из строя, моим бойцам пришлось отбиваться камнями и проклятиями. Вы поняли меня, старшина?
– Они ж нас намертво зажмут в этом склепе. – Еще более доходчиво объяснил Дзюбачу Крамарчук. – Носа высунуть из него не дадут. И тогда кукуй над своим приказом.
– Из дота Томенко, товарищ лейтенант! – очень кстати вмешался в их разговор Петрунь. – Фашисты налаживают понтонную переправу в районе моста. Говорит, очень стараются.
– Разве что «очень»… Крамарчук, «помоги» им. Только на совесть.
– Эй, дот, – взял трубку сержант. – Говорит артиллерия «Беркута». Сейчас я вставлю им два фитиля, а ты подкорректируй меня. Петрунь, – оторвался от телефона, – соединишь напрямую. Слушай, сержант, а ты чего такой невеселый? – снова заговорил он в трубку. – Что, немцы наседают? А ты на них наседай. Как – как?! Всей мощью огня и пролетарской ненавистью. У коменданта «Беркута» учись, понял? Вот так-то… Все, сражайся. – И уже обращаясь к своим артиллеристам: – Чего расселись, гайдуки? Слушай приказ: «К бою!»
Как только ожили орудия «Беркута», тотчас же начался и обстрел дота. Было ясно, что немецкие артиллеристы пытаются отвлечь огонь на себя, чтобы помочь понтонерам, но «гайдуки» Крамарчука не обращали на них внимания. Уловив интервал в выстрелах немецкого орудия, они успевали сделать по выстрелу и прикрыться заслонками, а затем, переждав за их толщей град осколков, вновь принимались за переправу и ведущую к ней дорогу.
– Какого черта ты их дразнишь?! – заорал в трубку Рашковский, когда один из вражеских снарядов упал на его позиции. – Ты же зря губишь моих людей! Кому нужна эта твоя пальба?! Хочешь показать, что воюешь?!
– Я действительно воюю, Рашковский, – спокойно ответил Громов. – Это очевидная вещь. По пустякам прошу не отвлекать.
– На таких идиотов-служак эти их укрепрайоны и рассчитаны. Но кто похитрее, тот уже спасает свои шкуры.
«А ведь это у него не от страха исходит, – впервые серьезно задумался Андрей над поведением старшего лейтенанта. – От шкурности его». «Да хранит Господь твой окоп от труса» – тост отца. Полковник Ростислав Громов произнес его на небольшой офицерской вечеринке в честь присвоения сыну звания лейтенанта. Только сейчас Андрей понял, что это, собственно, и не тост вовсе, а отцовское благословение. Заклинание.
Когда минут через двадцать Андрей связался с дотом Томенко, сержант радостно сообщил, что фашисты отступили к берегу.
