– В четыре орудия – оно, ясное дело, легче. Да и пулеметы помогли.
– В четыре? Третье – твое, откуда взялось еще одно? – не понял Андрей.
– Так ведь помог сосед слева, 118‑й дот.
– Как, он все еще жив?!
– Уже сутки в полном окружении.
– Вот именно!
– И вроде молчал. А тут вдруг… Трое их там осталось. Всего трое из двадцати девяти. Все раненые.
– Что ж, – вздохнул Громов, – нам с тобой еще только предстоит испытать все это на себе. Передай им привет из 120‑го. Пусть держатся. Они геройские парни, так и скажи им.
К одиннадцати вечера немцы перенесли огонь на территорию, прилегающую к консервному заводу и доту «Сокол»; город тоже обстреливали почти непрерывно. А здесь, возле «Беркута», почему-то все затихло. Но именно это затишье сразу же насторожило Громова: а если фрицы всего лишь усыпляют бдительность?
Тем временем, воспользовавшись затишьем, начали – по два-три человека, засыпая свои окопы, – отходить бойцы батальона. Узнав об этом, весь гарнизон дота вышел на поверхность, и почти каждый пехотинец подходил к беркутовцам, стараясь хоть чем-нибудь поделиться: кто-то отсыпал махорки, кто-то оставил пару патронов, а какой-то пехотинец в тельняшке даже расщедрился на гранату. Точно так же прощались они и с бойцами Рашковского, готовящими позиции в небольших, углубленных ротой Горелова окопах-пещерах на террасе за дотом. Место это было удобно тем, что сверху пещеры прикрывались каменными сводами-козырьками, и каждый из таких окопов тоже напоминал своеобразный дот. Однако сейчас никто из «батальонных» им не завидовал. По существу, люди готовили собственные могилы.
Последним в батальоне отходил старшина. Он отыскал Громова, сунул ему в руки фонарик, сказал: «Трофейный, офицерский, во время форсирования взял. Такой всегда пригодится», – и, неуклюже отдав честь, побежал догонять своих.
– После войны верну! – озорно пообещал ему вдогонку лейтенант.
– Не испытывай судьбу! – возмутился старшина. – И не гневи.
Как бы прикрывая их отход, Дзюбач выпустил из пулемета несколько коротких очередей, а залегший за камнями, чуть ниже дота, рядовой Абдулаев, видевший, казалось, и сквозь ночную тьму, несколько раз снайперски пальнул по тому берегу из винтовки. Немцы должны были знать: на позициях русских не дремлют.
– Братцы, а ведь впереди нас уже, кажется, ни души, – только теперь понял смысл того, что произошло, командир второго орудия Назаренко. – Через полчаса фрицы это пронюхают и посунут сюда, как саранча.
– Давно пора, а то снаряды-патроны зря тратим. Палим черт знает куда и по кому, – невозмутимо ответил Крамарчук, по-восточному усевшийся на крыше дота с карабином в руках.
с горским акцентом и как можно воинственнее пропел он, потрясая оружием.
«И они действительно нахлынут, – не мог не согласиться Громов, – и тоже на рассвете».
Как и у всех остальных бойцов, настроение у него было тягостное. Сколь ни трудно было им до сих пор, но каждый из бойцов гарнизона осознавал: там, впереди, по флангам и в тылу – свои. В случае чего, поддержат, выручат, через окружение придут на помощь. А теперь рядом оставалась лишь горстка таких же обреченных бойцов Рашковского, которые вряд ли сумеют продержаться хотя бы полдня.
Когда Громов и Крамарчук вернулись в дот, Газарян с тремя бойцами уже поднял на палатке раненого Петлякова.
– А ты что, тоже уходишь? – изумился Крамарчук, видя, что к процессии с плащ-палатками пристроился и телефонист из пулеметной точки – Пащук.
– А что, я ведь ранен, – жалобно пробормотал тот. – Товарищ лейтенант… Мария, скажи товарищу командиру: я ведь ранен. Вот, можете посмотреть.
– Ты… ранен?! – еще больше изумился Крамарчук. – Эту царапину в плечо ты считаешь раной?!
– Что ты пристал ко мне? Что пристал?! Да, я ранен, да! – Скажи ему, доктор Мария! – обратился к ней сержант.
– Он действительно ранен, – опустив голову, подтвердила Кристич. – И имеет право уйти в медсанбат.
– Все ясно. Санинструктор Кристич, вы должны сопровождать раненых, – вмешался Громов, не глядя на Пащука, – до выхода из зоны укрепрайона и передачи их в госпиталь. Это приказ.
Бойцы догадывались, что такой приказ обязательно последует, и начали лихорадочно засовывать в ее медицинскую сумку письма. А Газарян остановил Марию уже на выходе и при всех трогательно поцеловал в щеку.
– Зато нэ загружаю письмами, – сказал в оправдание. – Извини, лейтенант, паследний раз дэвушку целую. Сама жизнь уходыт.
– А ведь хитрый, змей, – искренне позавидовал ему ефрейтор Гранишин. – Я тоже не писал, а вот же, не догадался…
– Лейтенант, – подтолкнул Громова Крамарчук. – Она что, совсем уходит?
– Ты единственный, кого это удивило, – вполголоса заметил Громов.
– Тогда чего же ты? Иди, прощайся.
– Мы уже, Крамарчук, попрощались, – стоически ответил Громов и, сцепив зубы, остановился недалеко от входа. Он еле сдержался, чтобы не выйти вслед за Марией.
