Впрочем, в душе Андрей тоже позавидовал находчивости Газаряна. С Марией он, по существу, не попрощался – так оно и есть. Да и Кристич… Знала ведь, что это их последний вечер, а не подошла. Ни теперь, ни раньше. Из дота тоже ушла как-то совершенно спокойно. Даже не оглянулась.
Громов побрел к себе, на командный пункт, и устало присел на скамейку возле пульта с телефонами. Вознамерился позвонить Шелуденко, но в последнюю секунду передумал: какой смысл лишний раз тревожить его? Знал, что майор сейчас тоже прощается с бойцами. Хотя… почему прощается? Почему бы ему не уйти вместе с отступающими, с ранеными? Зачем ему оставаться в доте? Какова его роль? Чем он сможет помочь своим гарнизонам как командир? Впрочем, нет. Уйти Шелуденко, конечно, не имел права. В дотах и вокруг них, в подразделениях прикрытия, – его батальон. И люди должны знать, что командир с ними и готов разделить их судьбу. Это всегда очень важно, – рассуждал Громов, – чтобы солдат знал: командир здесь, рядом. Вместе сражаемся и вместе, если суждено, погибнем. Хотя, если по совести, такого офицера нужно было бы спасти для армии. В любом только что сформированном из призывников батальоне, который где-то там, в глубоком тылу, еще только готовится к своему первому бою, Шелуденко с его опытом был бы незаменим.
– Сержант, – вдруг вспомнил он о Малышевой и взялся за трубку. – Слышь, сержант?!
– Я – красноармеец Лутаков, – послышалось в трубке.
– Божественно. Здесь лейтенант Громов. Сержант что, погиб?
– Ранен, товарищ лейтенант. Тяжело ранен. Перевязывают его.
– Жаль, прекрасный был командир. Меня интересует судьба Зои Малышевой, вашего санинструктора.
– Вот она-то действительно погибла.
– То есть как это: «погибла»?
– Сверху нам сбросили провод, мы установили связь. Так вот по телефону сказали, что она… Словом, ранили ее тяжело, когда ползла, ну и…
Громов удрученно промолчал. «Что ж вы, мужики, черт бы вас побрал?! – кричала его душа. – Что ж вы… не сумели спасти ее?! Одну-единственную!»
Но кому он мог высказать это свое возмущение? Кого упрекнуть? Неизвестного ему красноармейца Лутакова, отлично понимающего, что его часы, а может быть, и минуты, тоже сочтены? Единственное утешение – что сам он сумел вырвать Марию из этой гробницы, из гадалкой нагаданного ей «подземного замка». Он видел, как радовались бойцы гарнизона, сознавая, что Кристич будет спасена. И все они, буквально все, чувствовали себя причастными к этому спасению, этому истинно рыцарскому поступку.
– Ну вот, – облегченно вздохнул Крамарчук, когда Мария оставила «Беркут», – теперь у нас и война пойдет иная, сугубо мужская. А то ведь и фрица ни разу от души не послал, все оглядывался, нет ли поблизости нашей красавицы.
– Подстрелят – по-иному заговоришь, – остепенил его Дзюбач. Но и он против ухода санинструктора не возражал.
Забыв о трубке, лейтенант закрыл глаза и, прижавшись затылком к холодной влажной стене, попытался возродить в памяти лицо Марии, ее глаза, волосы… Почему судьба не свела с этой девушкой раньше? И неужели несколько дней назад она свела их только для того, чтобы теперь навсегда разлучить? Проклятая война!
– Проклятая война! – простонал он, сжимая кулаки, и только тогда вновь почувствовал, что все еще держит в руке трубку. – Слушай, боец, сколько вас там осталось?
– Шестеро. Вместе с раненым сержантом.
– Шестеро? Это же целый гарнизон. А ты запаниковал. Орудие действует?
– Уже нет. При нем и сержанта ранило. Остался всего лишь один пулемет.
– Шестеро бойцов, пулемет, гранаты, винтовки… Да в таком мощном доте. Еще можно держаться. Передай сержанту и бойцам, что мы, в «Беркуте», восхищены вашим мужеством. Что вы для нас – пример. Понял? Так и передай. И что время от времени мы будем поддерживать вас огнем своих орудий. Тебе сколько лет? – он задал этот совершенно неуместный сейчас вопрос только потому, что вспомнил Коренко.
– Двадцать пять, товарищ лейтенант, – тихо проговорил Лутаков, и Громову показалось, что он еле сдерживает слезы.
– Божественный возраст. Ровесники мы с тобой, Лутаков. Ровесники – хоть бери да посылай за шампанским. Ну, познакомились… Воюй, солдат.
Выйдя из отсека, он увидел обвешанных автоматами бойцов, которых старшина посылал за оружием. Они несли два рюкзака патронов и несколько гранат.
– Там еще несколько винтовок валяется. Наших, – сказал один из них, складывая оружие в «красном уголке», где уже скопился целый арсенал: около двадцати шмайсеров, пулемет, несколько румынских карабинов, шесть трехлинеек и десятка два гранат.
– Из наших подбирать только патроны. Автоматы хороши для ближнего боя. А нам придется усмирять их издали. Поэтому винтовочные патроны будут в цене.
Отсюда, с возвышенности, Гордашу хорошо были видны пылающие прибрежные кварталы города, слышен рокот все приближающейся к его восточным окраинам перестрелки. И даже в пригородном поселке, который оставался чуть правее той лощины, по которой они начали спускаться, уже появились отдельные группы немецких десантников, переправившихся через реку и теперь орудовавших у дотов, в самом центре укрепрайона.
