Со мной на вокзал поехали трое оперативников. Отправляли меня на ночном экспрессе «Киев», который следовал до Москвы лишь с одной остановкой. Дойдя до первого вагона, «главный» поздоровался с проводником. «Вот и мы», – сказал он и вручил проводнику билет. Создалось впечатление, что между ними все уже было согласовано заранее. У КГБ, по-видимому, в каждом поезде был «свой» проводник и свободные места «на всякий случай» в мягких вагонах. В поезде меня никто не сопровождал, я ехал один в двухместном купе. Когда поезд тронулся, оперативники помахали мне на прощание. Я заказал у проводника чай и печенье, после чая принял снотворное и проспал до Москвы. Около часа дня я уже был в Обнинске.
Не встретив меня на открытии конгресса 2 июля, Дэвид Гершон первым поднял тревогу, сообщив о своих опасениях Хейфлику, Шоку, прибывшему в Киев лишь 3 июля Стрелеру и другим коллегам. Наибольшее беспокойство выражал Хейфлик, мы с ним расстались незадолго до открытия конгресса, условившись встретиться снова на банкете после докладов. Быстро сформировалась обеспокоенная происходящим группа из пятнадцати геронтологов (из Израиля, Италии, Австралии, Канады, США и Великобритании). В цитированной выше книге Натана Шока он пишет:
Чеботарев, однако, уверял Шока, что ничего не знает о судьбе Медведева.
Я, находясь уже в Обнинске, был уверен, что мое исчезновение будет замечено и создаст немало проблем. Мои друзья, знавшие и о психиатрической госпитализации в 1970 году, могли опасаться худшего. Нужно было сообщить о случившемся и о том, что я, во всяком случае, у себя дома. Поздно, около одиннадцати вечера, я решил послать телеграммы-молнии Шоку, Хейфлику и Гершону, благо знал названия их гостиниц. Телеграфное отделение в Обнинске работало круглосуточно. Тексты я писал по-английски, латинский алфавит можно было использовать в телеграммах и внутри СССР. Гершону я написал, как принято в телеграммах, без знаков препинания и заглавных букв:
«дорогой дэвид сожалею что не могу присутствовать на конгрессе в связи с некоторыми делами возникшими после встречи професс киднэпером жорес».
«Kidnapper» на английском означает «преступник, захвативший заложников». «Професс» – мое сокращение от «профессор» – Гершон правильно перевел как «профессиональным». Ему было ясно, что это работа КГБ. Цензуры телеграмм-молний ночью, очевидно, не было, во всяком случае написанных по-английски. Да и понять, о чем идет речь, мог только получатель. Телеграмма была доставлена в гостиницу и просунута под дверь номера израильской делегации. Будить гостей ночью не стали. Натан Шок получил мою телеграмму рано утром 4 июля. В своей книге он пишет, что был в шоке, и приводит английский текст полностью.
Шок снова обратился к Чеботареву, но тот опять ответил, что не знает ничего о Медведеве и его исчезновении. Прибывший в Киев 3 июля Б. Стрелер был настроен более решительно. Вокруг Стрелера и Хейфлика сразу образовалась группа ученых, которая требовала от Чеботарева как президента конгресса и будущего президента Международной геронтологической ассоциации официального заявления и письменного заверения в том, что Жоресу Медведеву будет предоставлена полная свобода контактов с иностранными коллегами. Прекратить участие в конгрессе в знак протеста против политического вмешательства в его работу были готовы около пятисот иностранных ученых. Они уже ознакомились с текстом моей телеграммы. Стрелер требовал телефонного разговора со мной. Но для этого нужно было узнать номер моего телефона в Обнинске. Оказалось, что его знает профессор А. Эленс (Antoine Elens), бельгийский ученый из Намюра. Он говорил по-русски и в 1968 году несколько месяцев работал в Институте цитологии в Ленинграде. Я с ним встречался и несколько раз разговаривал по телефону. Он также хотел увидеть меня в Киеве и сообщил заранее открыткой, что будет жить в гостинице «Украина».
5 июля в шесть часов утра меня в Обнинске разбудил телефонный звонок. В трубке я услышал неповторимый бас Бернарда Стрелера: «Zhores! Bernard Strehler is speaking… How are you?»
