На Пенсильванском вокзале платформы для посадки на поезд находятся под землей и пассажиры спускаются к ним на эскалаторах. Отъехав от вокзала, поезд километров двадцать или тридцать шел по тоннелю и лишь далеко за городом вышел на поверхность. Но к тому времени было уже темно, и я решил разложить кровать, а на пейзажи посмотреть утром. Альбион оказался небольшим университетским городком-кампусом, где даже не построили вокзала. Поезд делал остановку «по требованию», так как нередко там никто не выходил и не садился. Колледж, на самом деле небольшой частный университет, основанный около 150 лет назад, имел всего около 1500 студентов. Моя лекция была назначена на восемь вечера, и я, сейчас уже не помню, каким образом, нашел профессора биологии Рассела Алуто (Russell Aluto), который пригласил меня в Альбион. Он был очень удивлен, что я самостоятельно справился с таким путешествием. По кампусу были развешаны объявления о лекции, и сообщения о ней публиковались в местных газетах – городской и еженедельной университетской – с подробной биографией лектора. Это обеспечило неожиданно большую аудиторию, свыше девятисот человек. Лекционным залом служила местная церковь.
На следующий день утром я уезжал в Чикаго. Поезд в Альбионе останавливали с помощью плаката с просьбой об остановке. Мое второе выступление, 22 апреля, уже с докладом на научном семинаре, состоялось в знаменитой Аргоннской национальной лаборатории в сорока километрах от Чикаго. Эта лаборатория, фактически к тому времени большой научно-исследовательский институт, была с 1940 года частью Манхэттенского проекта по созданию атомной бомбы. Сюда Энрико Ферми (Enrico Fermi) перенес первый урановый реактор (Chicago Pile-1), собранный первоначально под трибунами стадиона в Чикаго, где его довели до критичности 2 декабря 1942 года. Дальнейшие экспериментальные работы велись на поляне большого леса, вдали от города, и это место окрестили Argonne – по названию окружающего леса. Именно в Аргонне в последующем начались и исследования по созданию реакторов для производства электроэнергии.
Однако мой приезд в Аргоннскую национальную лабораторию был связан не с атомной физикой, а с геронтологией. Биологический отдел лаборатории возглавлял известный геронтолог Джордж Сейчер (George A. Sacher), который уже много лет пытался разгадать причины и механизмы видовых различий максимальной продолжительности жизни. Я пытался решать эту же проблему как биохимик и генетик, но пока только теоретическим путем (см. главу 15 и главу 16). Сейчер, изучая как анатом и физиолог сравнительные анатомо-физиологические особенности короткоживущих и долгоживущих близкородственных видов млекопитающих, пытался определить, какие конкретно особенности их анатомии, физиологии и обмена веществ (метаболизма) коррелируют с увеличением продолжительности жизни (среди приматов – от 10 до 100 лет, среди мышей – от одного года у некоторых степных австралийских видов до 20 лет у лесных бразильских видов).
В Аргоннскую лабораторию я приехал на такси, других вариантов не было. Дж. Сейчер, с которым я раньше переписывался и обменивался оттисками, но лично не встречался, предложил мне остановиться в его доме. Это был большой двухэтажный дом, в подвальном этаже которого Сейчер держал собственный виварий с коллекцией мышей со всех континентов, около тридцати разных видов. Разгадки их разной скорости старения, от года до двадцати лет, все еще не было. В природных условиях продолжительность жизни определялась генетическим отбором на условия среды. Направление отбора выделяло признаки, которые обеспечивали сохранение всего вида, а не отдельных особей. Долгоживущие виды в тропических лесах жили в такой растительной гуще, где у них не было врагов-хищников, птиц или крупных млекопитающих и змей. Им также не угрожали зимние морозы и летние засухи. Для сохранения вида поэтому не требовалось больших и частых пометов. Короткая жизнь и быстрое размножение австралийских или североамериканских видов были результатом отбора и приспособлением к условиям среды. Мыши этих видов умирали не от старости. Они гибли молодыми от других причин – от хищников, недостатка пищи при засухе и от морозов. Но какие физиологические системы менялись в результате отбора, было пока неясно.
