Многое мне в этом деле казалось странным. Если лошади украдены по приказу Крюднера, так отчего же он держал их неподалеку от Риги? Неужто не догадался спрятать где-нибудь подальше? Тем более, что похититель лошадей, возможно, убил молодого наездника, и полиция уже предпринимает какие-то шаги, чтобы отыскать убийцу. Немецкие бароны бывают несносными чудаками, но такого глупца даже среди баронов быть не должно. И если Ваня не имеет отношения к краже лошадей, то где же он?
Наконец я задремал. Проспать удалось недолго – Иванова ночь самая короткая в году. Нас с Гаврюшей разбудили голоса. Речь была немецкая. Я вскинулся было и снова спрятался в траве. Да и Гаврюше не дал высунуться.
Случилось именно то, что должно было случиться, – экспедицию возглавили де Бах и его старший сын Альберт. То есть – те господа, к которым мы приходили с нашей великолепной подножкой. Сталкиваться с ними было решительно незачем! Даже круглый дурак задумается, как двое мастеровых, бегавших с замыслом подножки, вдруг оказались причастны к возвращению лошадей, и задаст себе вопрос: те ли мы, за кого себя выдаем?
Эта часть кладбища еще не имела ограды, а была просто земельным участком, отведенным для будущих покойников. Поэтому господа из цирка въехали беспрепятственно и увидели свою пропажу – двух белых коней и одного вороного. Мы с Гаврюшей наблюдали за этой встречей из кустов.
Экспедиция состояла из шести человек – де Баха, Альберта, Клариссы, еще не успевшей переодеться в девичье платье, старшего конюха Карла и еще двух человек, нам неизвестных. Кларисса была сильно чем-то расстроена, плакала и очень неохотно отвечала на вопросы, которые ей делал де Бах. А он, разумеется, хотел знать, где те два человека, которые помогли ей увести коней у Крюднера и сопроводили ее до самой Риги.
Наконец де Бах решил, что мы где-то неподалеку, и велел оставить на видном месте наши кушаки. После чего кавалькада двинулась к Каролинской улице и далее – к цирку.
Мы выбрались из кустов.
– Сегодня надо явиться в цирк с подножкой, – сказал я.
– А дерево для нее где?
Я стал вспоминать.
– Тьфу ты! Да ведь мы это дерево у Якова Агафоновича оставили!
Тогда-то мы с ним из цирка убрались и пошли в Московской форштадт…
– Верно, Алексей Дмитрич. Стало быть, нам теперь в Московский форштадт. Заодно все расскажем Якову Агафонычу.
Я уже говорил и опять повторяю – Яшка был далеко не дурак. Он в молодости так накуролесил, что это ему остался урок на всю жизнь.
Когда по вашей милости едва не взлетел на воздух бастион рижских укреплений – это, знаете ли, не шутка. Теперь Яшка сделался осторожен и даже недоверчив – а где и кто видал доверчивого купца? Не воспитай он в себе этих качеств – давно разорился бы.
Потому Яшка и задал, выслушав отчет о наших приключениях, правильный вопрос:
– Как вышло, что вы, едучи с девкой от Берга до Покровской церкви, не расспросили ее о Ване?
– Да как-то так получилось, – отвечал я, не желая выдавать Гаврюшу.
– Она по-немецки так говорит, что слов не разберешь.
– Это вы, Алексей Дмитрич, не разберете. Гаврила! Я тебя для чего с господином Сурковым посылал?!
Раньше, помнится, голос у Яшки был тонок и звонок, тот самый заливистый тенор, который полагается сидельцу в русской лавке. А теперь он выучился говорить совершенно по-медвежьи, хотя и не басом, но с устрашающим рыком.
Гаврюша не ответил, и я пожалел о своей снисходительности к нему. Надо было ночью потребовать от него толмаческих услуг, а не изображать сострадание. Был бы я построже – он бы и смог увильнуть. А теперь, того гляди, Яшка его сгоряча изувечит.
– Да что ты, Яков Агафонович, в самом деле?! – воззвал я. – Никуда девка не денется! Сегодня же отыщем ее…
– Помолчите-ка, Алексей Дмитрич! – невежливо сказал Яшка. – Тут дело такое! Важнее этой вашей цирковой девки! Гаврила! Отчего с девкой говорить не желал? Молчишь? Ну так я тебе скажу! Великим праведником себя вообразил! Девство свое блюдешь, бес! И оттого впал в гордыню! А гордыня – что? Гордыня – грех! Сатанинский грех, Гаврила! Тому и малых детишек учат, а тебе двадцать лет!
Кто бы нам тогда, в двенадцатом, сказал, что из обалдуя Яшки получится такой знатный проповедник – на смех бы подняли.
– Да какая гордыня?! И так через нее оскоромился! – закричал Гаврюша. – За ноги ее хватал! За лядвия! За все прочее, прости Господи! А она в одних портках! Все видно! И ноги, и все!
– Алексей Дмитрич? – Яшка повернулся ко мне, широко распахнув от недоумения свои черные цыганские глазищи.
– Он ей на лошадь взлезть помогал, – объяснил я.
– Только-то?
– А соблазну сколько? А я его поборол! – мужественно продолжал спорить Гаврюша.
– Девке, говорите, четырнадцать? – спросил меня Яшка.
– Сдается, не более. Хотя есть такие невысокие девки, крепенькие, такие, словом, что и не скажешь, сколько лет.
– Стало быть, боролся с соблазном и оттого не помог Алексею Дмитричу девку расспросить?
– Да будет тебе, Яков Агафоныч! Никакого там соблазна не было, а девка его обидела, – объяснил я.
