Между деревьев обозначились просветы. Еще немного – и мы покинули лесок. На самом деле он был узок, в сотню сажен, и выходил на дорогу, а за дорогой имелся луг, а может, и поле, тоже небольшое и окаймленное далеким лесом. Там, над лесом, небо еще хранило цвета заката.
Мы с Гаврюшей первым делом посмотрели туда, откуда доносился стук копыт и крики.
Всадник на вороном коне, совершенно с ним слившийся, приближался к нам, за ним мелькали бледно-серые тени – очевидно липпицианы.
– Велят остановиться, – сказал Гаврюша. – Люди подневольные, не вернут коней – спиной расплатятся.
Я все понимал – однако не мог им позволить убить Ваню.
Всадник на вороном коне миновал нас, даже не заметив – мы стояли на высоком откосе, с которого не так просто было спуститься к дороге, и на фоне деревьев вряд ли выделялись. Два белых коня шли в поводу, но им ночная погоня совершенно не нравилась, это даже я понял, они так и норовили уйти в сторону.
Преследователи отставали всего на полсотни сажен и шли очень ходко.
– Стойте! – заорал я, выхватывая пистолет. – Стрелять буду! Их вилле шиссен!
Закричал и Гаврюша – по-латышски.
Позже выяснилось, что понимать-то он по-латышски понимал, а говорил не так чтоб складно. Во всяком случае, слова «стрелять» он не знал. И потом просто грозил, что коли пастухи не остановятся – плохо им будет.
Они не остановились, и я выстрелил, целясь первому из них в правое плечо.
Пистолеты эти я сам пристреливал, возился с ними, знал их так, как иная мать своего младенца не знает. Да и как не лелеять английского пистолета?
Он схватился за раненое плечо и заорал, испуганный конь под ним рванулся вперед, и пастух слетел наземь. Тут лишь обнаружилось, что конь был не оседлан. Второй пастух сумел задержать коня, развернуть его, и пустился наутек.
– За подмогой поспешил! – сказал Гаврюша. – Ну, надо удирать! В лесу не отсидимся.
– Почему?
– Потому что они с собаками понабегут.
Мне вовсе не хотелось отбиваться тростью от псов. Поэтому мы с Гаврюшей осторожно спустились с откоса, перескочили канаву и припустили по дороге в надежде добраться до безопасного места прежде, чем нас догонят. Безопасным местом нам представлялась корчма.
Но за поворотом мы увидели скверное зрелище.
На дороге под близко стоящим к ней деревом лежал, раскинув руки, всадник, а рядом стояли вороной конь и двое белых.
– О Господи! Ваня! – закричал я.
Нетрудно было догадаться, что произошло: в манеже, где он наловчился вольтижировать, не растут деревья с низко посаженными ветками, способными выбить из седла зазевавшегося всадника, а Ваня, скорее всего, то и дело оборачивался и прозевал эту напасть.
Но когда мы подбежали и разглядели неподвижного всадника, то оба лишились дара речи.
Шапчонка слетела с него, и длинные белокурые локоны ореолом улеглись вокруг головы.
– Девка!.. – прошептал наконец Гаврюша.
А я даже узнал эту девку. Перед нами была мадемуазель Кларисса, прекрасная наездница, обладавшая к тому же отчаянным норовом. Все дамы, хорошо державшиеся в седле, с какими я только был знаком, могли бы служить урядниками в казачьих сотнях. Если дама любит подчинять себе сильное животное – это знак, что точно так же она будет себя вести и с мужчинами.
С женщинами не жизнь, а каторга. Если бы передо мной был мужчина, от падения с лошади потерявший сознание, я бы его хорошенько встряхнул. А с женщиной нужно обращаться бережно, ей нужно поднести к точеному носику флакончик с ароматическими солями! Вот как раз флакончика у меня с собой отродясь не бывало!
Гаврюша опустился на колени, протянул было руки к лицу Клариссы – и тут же отдернул. Девка чужого исповедания, того гляди, оскоромишься об нее… Он посмотрел на меня, ожидая приказаний.
– Ну сделай хоть что-нибудь… – вот и все, что я мог сказать.
Тогда он нагнулся послушать, дышит ли она.
– Жива, – сказал Гаврюша. – Если мы ее сейчас не поднимем и не взвалим на лошадь, нас всех тут переловят, как слепых кутят.
Я полагал, что вороной конь оседлан, и ошибся – на нем была лишь широкая подпруга из толстой кожи, снабженная сверху двумя деревянными ручками. Я понял, что с таким сооружением учатся вольтижировке. Но как сесть на коня без стремян – я не знал.
Гаврюша подставил мне сложенные руки и помог усесться на конской спине. Потом он все же усадил Клариссу и похлопал по щекам. Она пришла в себя и что-то пробормотала по-немецки. Он стал ей втолковывать, что рядом – свои, добрые люди, и надобно поторопиться. Ей было несколько не по себе, и он подставил ей сложенные руки под мягкий сапожок, а я тянул ее сверху. Наконец удалось усадить ее передо мной, а на белого коня Гаврюша забрался без затей – просто завел его в канаву и прыгнул на спину с крутого откоса.
