Он не стал продолжать. Дело это приобретало очень некрасивый вид. Возможно, мой племянник был каким-то ловкачом сбит с пути истинного и способствовал похищению цирковых лошадей, да и сам вместе с ними убрался от греха подальше. Или же сам де Бах по каким-то загадочным причинам отправил его с лошадьми, сделав затем вид, будто они украдены. Это объясняло, почему Ваня мог бы оказаться грумом в имении Крюднера, но совершенно не объясняло воровства корзинки с припасами. Я бы еще смирился с тем, что в ребенке, воспитанном моей растяпой-сестрицей, проснулась страсть к баловству, но уж больно далеко он для своего баловства заехал…
– Гаврила Анкудинович, ты не знаешь – что могут делать с лошадьми на ночь глядя?
– А что?
– Ну, коров вон доят… Может ли кто-то прийти сейчас к табуну – конюх, скажем, или другой какой служитель?
– Для того неплохо бы узнать, где тут у них конюшня.
Мы пошли вдоль опушки. Я вывинтил из рукоятки своей трости подзорную трубу и время от времени изучал окрестности. Меж тем вечерело. Небо долго оставалось светлым, но на лесной опушке постепенно воцарялась ночь.
Вдали, на холме, я увидел костер, другой костер – на дальнем краю ложбины. Там мельтешили тени, оттуда доносились песни – поселяне справляли свой праздник. Гаврюша объяснил, что помещики позволяют им это и что сам он даже бывал на Газенхольме, где местные жители справляли Иванов день, установив на столбе у самой воды бочонок со смолой, которую в темноте подожгли. Папоротник там, правда, не рос, ну да для блудного дела и заросли бурьяна сгодятся.
Потом речь опять зашла о липпицианах. Я дал ему трость, чтобы он поглядел на табун и внимательно рассмотрел этих выдающихся лошадей. Сам же пересказал то немногое, что слышал про них.
– Алексей Дмитрич! – воскликнул Гаврюша. – А там ведь кто-то ходит, в табуне-то… Вон, гляньте-ка!
Я поднес рукоятку к правому глазу, старательно зажмурив левый. И точно – кто-то пробирался среди лошадей. Белые кони паслись вдали от прочих, и этот человек быстро перебежал к ним, пригибаясь, словно пытаясь спрятаться. Кони явно признали его и пошли за ним, когда он повел их к рощице, держа за недоуздки.
– Неужто ваш Ваня? – спросил Гаврюша.
– Сдается, он…
Я мог судить разве что по росту и повадке, лица разглядеть я уже не мог. Да и не видел я этого человека толком – его заслонял белый конь.
– Алексей Дмитрич, а он ведь их не к дороге ведет. Дорога – она вон там пролегает, – Гаврюша показал рукой. – Он их вообще незнамо куда ведет… А не пойти ли нам навпереймы?
Мысль была здравая. Тут же я прикинул направление движения белых коней и рассчитал угол, под которым нам надо двигаться, чтобы в некой точке с ними встретиться.
Ежели кто скажет, что ходить в потемках по сосновой роще – огромное удовольствие, такого чудака лучше поскорее назвать лгуном и обходиться впредь без его общества. Проклятые сосны высовывают из-под земли корни свои, как нарочно, именно там, куда мне угодно поставить ногу. Быстрый шаг, разумеется, невозможен даже по тропинке – а как раз тропинку мы там и отыскали, такую, по которой, видно, ходят девки-ягодницы брать чернику. Она извивалась, но приблизительно держала нужное направление.
По моим расчетам, сажен через полтораста мы могли встретить белых коней и того, кто их увел. Но человек предполагает, а Бог располагает.
До нас донеслись отчаянные вопли на незнакомом мне языке. И застучали копыта.
– Вора ловят! – перевел Гаврюша.
А какого ж вора можно ловить в лесу ночью? Только конокрада!
– Ваньку! – воскликнул я. – Вот не было печали!
– Он по дороге утекает, – доложил Гаврюша, прислушиваясь. – Ночью по тропкам во весь мах не скачут. А пастухи – за ним.
– Какие пастухи и где тут дорога?! – я от волнения совсем растерялся.
– Вон там!
Я первый устремился в нужном направлении, Гаврюша – за мной. Я выкрикивал вопросы, он на ходу отвечал.
Я человек флотский и мало представляю себе все эти конские дела. Гаврюша, человек сухопутный, да еще живущий в форштадте, объяснил: когда коней выгоняют в ночное, где-то поблизости сидят у костра пастухи. В ложбинке костра не было – пастухи ушли праздновать к большому костру, чем и воспользовался похититель белых коней. Очевидно, они и впрямь были пресловутыми липпицианами, а увел их Ваня, да так ловко увел, будто всю жизнь этим занимался. Но пастухи заметили беду и бросились в погоню. Наездники они хорошие, дорогу знают отменно, к тому ж дрожат за свои шкуры, а Ваня ведет в поводу липпицианов и дорогу знает хуже. Если же его нагонят и поймают – могут переломать все ребра.
Что такое поломанное ребро, я знаю. Это превеликая докука, но сам по себе перелом не смертелен. Хуже, когда обломки ребер пронзят легкие. И нигде не сказано, что пастухи, догнав Ваню, будут именно ломать ребра, а сломав – успокоятся. В русских деревнях конокрадов, бывает, забивают до смерти.
