– Еще хуже! Смирения, значит, в себе не нашел! А у кого смирения не было? А, Гаврила Анкудинович? Вспомнил? Бесы тебя, гляжу, вконец одолели.
Гаврюша повесил нос.
– Сегодня же чтоб искупил грехи! – приказал Яшка. – Будешь говорить с девкой, сколько понадобится, даже если бы она перед тобой голая сидела!
Гаврюша при одной мысли о таком непотребстве перекрестился. Столь странного способа искупления грехов я бы и в страшном сне не увидел…
– Яков Агафонович, не знаешь ли ты, что это за Крюднер-конокрад? – спросил я. – Я нюхом чую, что Ваня исчез неспроста, и это как-то связано с похищением лошадей.
– Сейчас-то, Алексей Дмитрич, не знаю, вот те крест. А к обеду, может статься, прознаю. Мы – русская Рига, мы друг за дружку держимся. А в тех краях – наши фабрики, наши мануфактуры. Кто-то из наших наверняка про него слыхал. Так вы ступайте с древесиной своей в цирк, ищите эту Клариссу, а я постараюсь разведать насчет Крюднера. Только вы там, в цирке, поосторожнее. Как бы вас не признали…
Он имел в виду наши ночные похождения в гостинице «Петербург».
– Ох, а ведь верно, – согласился я. – Казимирка-поганец, будь он неладен…
– Если это только он. Мало ли кто из лицедеев носит парик, – возразил Яшка. – Видишь, Гаврила, сколько из-за твоей спеси беспокойства?
– Еще не худо бы узнать про любителей Шиллера. Мы, кажись, всякую недостроенную собачью будку навестили, а их нет как нет!
– Значит, не в ту сторону ездили. Вы их на правом берегу Двины искали, а они, может, на левом.
– Черт бы их побрал!
Этот разговор состоялся в Гостином Дворе. А оттуда до цирка добраться просто – вышел на Елизаветинскую и – вперед! Мы забрали припрятанные в Яшкиной лавке доски и шест, распрощались и двинулись к цирку. Гаврюша был угрюм и беззвучно шевелил губами – видать, призывал на помощь всех святых.
– А что, неужто ты никогда с девками не обнимался? – спросил я.
– Нет. Не оскоромился.
– Гаврюша, так она, Кларисса, ведь еще не девка, в четырнадцать-то лет. А может, ей даже меньше. Дитя…
– Девка, – буркнул мученик добродетели.
Дальше мы шли молча. Я отчетливо видел свою оплошность. В оправдание скажу, что я очень мало имел дела со староверами. Менее всего я хотел оскорбить религиозное чувство Гаврюши. Коли вера запрещает ему трогать чужих баб и девок – то кто я такой, чтобы в это вмешиваться? Но нагоняй, который устроил Яшка Гаврюше, меня несколько смутил. Похоже, мой помощник и раньше отличился по части неумеренного целомудрия…
Цирк был все ближе, а тревога – все отчетливее. Коли мы натолкнемся на Казимира и он поднимет шум, что мы скажем де Баху? Я поделился опасениями с Гаврюшей.
– А то и скажем, что отродясь в гостинице не бывали, – таков был ответ.
– Так это же ложь?
– А как иначе?
На пороге цирка мы остановились, чтобы поудобнее внести длинный шест.
Нищий, как всегда, сидел на ступеньках и тихо пел духовные вирши. Его седая щетина отросла уж настолько, что стала смахивать на бородку.
– Шел бы ты лучше к Александроневскому храму, убогий, – сказал я ему. – Нешто эти нехристи тебе хоть грош подадут?
– Может, ему вечером, перед представлением, хорошо подают, – заметил Гаврюша. – Ну, Господи благослови отыскать отрока Ивана!
Вид у него был мрачный и решительный. С таким видом, должно полагать, всходят на эшафот.
– Хороши мы будем, если девица сейчас отмывается после своих странствий и рыдает в гостинице, – пробормотал я. – Вот уж туда точно вдругорядь не пойду.
– А я пойду, – неожиданно заявил Гаврюша. – Яков Агафоныч прав – нужно себя смирять! И буду смирять! Иначе мы вашего племянника ввек не сыщем!
– Ты этак досмиряешься до настоящего соблазна.
Он ничего не ответил и распахнул передо мной дверь.
Мы снова оказались в цирке.
Я невольно улыбнулся – все-таки было в этом здании нечто притягательное. Особый мир со странными людьми, в котором девицы скачут верхом лучше всякого джигита, а главная ценность – прекрасно вышколенные кони, совершенно не соответствовал моему понятию о правильно устроенной жизни, и все же я ощущал какое-то загадочное родство с этим миром. Ведь с какой радостью я придумывал подножку для прыгунов!
В коридоре было пусто, зато с манежа доносился шум. Гаврюша пробрался в ложу второго яруса, вышел оттуда и доложил – опять учат лошадей, и на одной крошка-наездник, мужчина с немалой лысиной.
– Казимир! – догадался я. – Парик ему был нужен, чтобы молоденьким казаться! Парнишечка на лошади – это так умилительно! А ему по меньшей мере тридцать лет!
Значит, мы могли преспокойно проскочить на конюшню и найти Карла! Он нам укажет место, где возиться с подножкой, а мы попытаемся узнать про Клариссу.
Цирковая конюшня, как и всякая другая, имеет вид длинного здания, посреди которого расположен коридор шириной поболее сажени, и в этот коридор с обеих сторон выходят конские стойла. Лошадей заводят и ставят головами к стенке, где для них устроены кормушки, так что человек, входящий в конюшню, видит исключительно конские крупы с хвостами. Может, для кого-то и трогательное зрелище, но для меня – так комическое.
