П. – Чем твой отец вообще занимается? Или занимался?
Г. – Он классный системщик. Они познакомились, после того, как он сделал свою первую программную систему, и у него была куча денег. Но у него никогда не хватало характера стать чем-то большим. Создать свою компанию.
П. – Сколько лет продолжался его великий роман?
Г. – Три года. Так что мы с тобой – не брат и сестра.
П. – Ты мог бы показать мне хоть одно письмо, которое мой папа написал твоей маме? Откуда ты знаешь, что это он их писал?
Г. – Писем у своей матушки я не воровал. Просто каждый раз она говорила, ОТ КОГО. По-моему, ей доставляло удовольствие произносить вслух имена.
П. – Что, если я тебя ударю?
Г. – Пойми, Пенни, я просто стараюсь говорить правду, иначе все это не имеет смысла. Хотя бы раз в жизни надо испытать границы возможного. Ты не представляешь, до какой степени мне надоело лицемерие. Мужчины, женщины – ты считаешь, что дух имеет пол?
П. – Может быть… Во всяком случае, женский дух значительно менее агрессивен. И женщин в самые трудные минуты не оставляет чувство юмора.
Г. – Я согласен, что пол, конечно, оказывает влияние на дух. Но в пределе дух не должен зависеть от тела – и от пола тоже!.
П. – Раздевайся.
Г. – Зачем?
П. – Я хочу посмотреть, какое влияние твой дух оказывает на твое тело – особенно в том, что касается пола.
Кадры показывают раздевающегося Гарри.
Г. – Ты бывала в Европе?
П. – Какое это имеет значение? Ты думаешь, там меньше лицемерия?
Г. – Нет, просто там оно другое.
П. – Ты стараешься говорить правду – а ты подумал, нужна ли мне такая правда? Ты подумал, как это может повлиять на наш вечер?
Г. – Но ты сама настояла.
П. – Надо самому немного соображать. Удивительно – я совершенно не замечала, что у моего папы есть кто-то на стороне. Послушай, надень что-нибудь, ты меня отвлекаешь. И налей мне виски. Со льдом.
Г. – Может лучше травки? У меня есть…
П. – Потом. Мне будет трудно сосредоточиться.
Гарри натягивает плавки, накидывает халат и колдует около бара. Возвращается к компьютеру со стаканами для себя и Пенни.
Г. – Моя мама ему тоже писала.
П. – Он не приносил домой ничьих писем. Ты сам читал хоть одно его письмо?
Г. – Нет. Я видел письма, которые писала она. Объясни, Пенни, теперь твоя очередь. Почему ты так разволновалась? Тебе не просто нравилось, что твой папа тебя любит, ты была в него влюблена?
П. – Он замечательный человек, Гарри. С тобой мы одного возраста. Не знаю, может быть, когда тебе будет столько же лет, сколько ему, ты будешь производить такое же сильное впечатление. Извини меня пожалуйста, и не обижайся. Я знаю, что ни ты, ни я такого сильного впечатления производить не можем. Но просто когда рядом с тобой удивительный человек, и он весь для тебя открыт – хорошо, я знаю, что ты сейчас скажешь – НЕ ВЕСЬ. Пусть не весь, но в самом главном. Это остается навсегда.
Г. – Хорошо, Пенни, рядом со мной не было таких замечательных людей, если не считать тебя, и ты говоришь, что ты сама – только очень бледное его отражение. Расскажи мне что-нибудь – я хочу больше знать о нем.
П. –
Г. – Продолжай.
П. – Если посмотреть снаружи, он никогда не был никем особенным. Даже сейчас – он всего лишь менеджер провинциального отделения банка. Но вот ты написал в своем жизнеописании эту фразу: «Как хочу я понять все величие этого мира!»
Г. – Это чистая ирония!
П. – Не в этом дело. Ты писал тоже там, что, мол, «познание отца является актом постыдным». Может быть – в одном очень-очень узком смысле, как в Библии. Как Лот с дочерьми или Ной с сыновьями. Но ты пойми, что рядом с ним хотеть понять было просто не нужно. Он просто показывал, и все становилось понятно, хотя мне и сейчас очень трудно выразить это словами. И его я знаю как никого на свете, хотя ничего вообще даже напоминающего эти обвинения, с которыми многие теперь не стыдятся идти в суд, конечно же не было!
Г. – Приведи какой-нибудь пример.
