И тут на мир обрушился молот.
Охранник лежал переломанным у решетки камеры напротив. Юнец с жидкими волосами выбирался из-за своей койки, мотая головой. Что-то застонало; стон перерос в крик. Воздух был полон цементной пыли.
Лью встал.
На всех поверхностях, обращенных к месту взрыва, размазалась тонким слоем кровь, как красное масло. Как Лью ни старался – а он не особенно старался, – не видел ни следа старика.
Только дыру в стене.
Значит, он стоял… прямо… там.
В дыру можно проползти. Но она в камере старика. Силиконовую обивку с прутьев между камерами сорвало, остался только металл толщиной в карандаш.
Лью попытался протиснуться.
Прутья гудели, вибрировали, хотя звука не было. Почувствовав вибрации, Лью почувствовал и то, как засыпает. Он втиснулся между прутьями, застигнутый между растущей паникой и акустическими глушилками, наверняка сработавшими автоматически.
Прутья не поддавались. Зато поддалось тело – а прутья были скользкими от… Все, прошел. Он сунулся в дыру в стене и посмотрел вниз.
Высоко. Так высоко, что закружилась голова.
Суд округа Топеки располагался в небольшом небоскребе, а камера Лью наверняка находилась под самой крышей. Он видел перед собой сплошную бетонную плиту, испещренную окнами заподлицо со стеной. Ему никак не добраться до этих окон, не открыть, не пробиться через них.
Глушилка выпивала его силу воли. Он бы уже потерял сознание, если бы остался головой в камере. Чтобы развернуться и посмотреть наверх, пришлось заставлять себя с усилием.
Он и правда под самой крышей. Край – всего в нескольких футах. Он бы не дотянулся так высоко без…
Он начал выползать из отверстия.
Получится или нет, а банкам органов он не достанется. На дорожном уровне размажется все, что в нем есть ценного. Он уселся на краю отверстия, с прямыми ногами в камере для равновесия, прижавшись грудью к стене. Найдя равновесие, он потянулся к крыше. Без толку.
И тогда он подвернул одну ногу под себя, пока вторая оставалась вытянутой, оттолкнулся и
Руки сжались на краю раньше, чем он начал падать. Он вскрикнул от удивления, но поздно. Крыша двигалась! Она вытянула его из дыры раньше, чем он успел отпустить. Теперь он повис, медленно болтаясь взад-вперед над пустотой, пока его тащило прочь.
Крыша оказалась подвижной дорожкой.
Он не мог залезть наверх без опоры для ног. Сил не хватало. Дорожка ползла к соседнему зданию, примерно той же высоты. Он доедет, если не разжимать руки.
И окна в том здании уже совсем другие. Они не предназначались для того, чтобы открываться, – не в эту эпоху смога и кондиционеров, – но зато у них виднелись карнизы. Может, стекло разобьется.
А может, и нет.
Руки горели. Как легко было бы отпустить… Нет. Он не совершал преступление, за которое стоит умирать. Он отказывался умирать.
На протяжении двадцатого века движение продолжало набирать силу. Неорганизованное, международное, но объединенное всего одной целью: заменить казнь тюремным заключением и реабилитацией в каждом государстве и нации, куда получится дотянуться. Они утверждали, что если просто убить человека за его преступления, то это его ничему не научит; это не служит примером другим, кто может совершить такое же преступление; что смерть – необратима, а невиновного еще можно отпустить, если доказать его невиновность, пусть и запоздало. Убийство ничему не служит, говорили они, только жажде мести общества. А месть, говорили они, недостойна просвещенного общества.
Может, они были правы.
В 1940 году Карл Ландштейнер и Александр С. Винер опубликовали статью о факторе Rh в человеческой крови.
К середине века большинство осужденных убийц получали пожизненное заключение или меньше. Потом многие возвращались в общество; одни – «реабилитированные», другие – нет. В нескольких государствах существовала смертная казнь за похищения, но уговорить жюри присяжных вынести такой приговор было трудно. Так же и с обвинениями в убийстве. Обвиняемый в ограблениях в Канаде и убийстве в Калифорнии боролся за экстрадицию в Канаду; хотя при этом шансов на осуждение в Калифорнии было меньше. Многие государства отменили смертную казнь. Во Франции ее и не было.
Реабилитация преступников стала главной целью науки/искусства психологии.
Но…
Банки крови есть во всем мире.
Людей с болезнью почек уже спасали, пересаживая почки их близнецов. Не у всех больных были близнецы. Врач в Париже пересаживал органы от близких родственников, определив под сотню причин отторжения, чтобы заранее определять, насколько успешной будет пересадка.
Стала распространена пересадка глаз. Донор глаз мог дожить до спокойной смерти, после чего спасал зрение другого человека.
Кости умели пересаживать всегда – если сначала очистить их от органики.
Так обстояли дела в середине века.
