– Слушайте, не знаю, как вы общаетесь со своей уцененной Кассандрой, но если вам не трудно, расскажите, что это за…
– А ты правда не знаешь? – спросил старик. – Ах да, я и забыл, откуда тебе. Надо думать, ты учился управлению бизнесом, или политологии, или искусствоведению, в своей-то образовательной столовой.
«Яблоко от яблони недалеко падает, – сердито подумал Элиот, вспоминая вчерашние издевки Джулии. – Можно подумать, я варвар какой-то, если не учился в Гарварде». Ему хотелось развернуться и уйти, но нужда и отчаяние взяли свое; и к тому же впервые за все их знакомство он чувствовал что-то, кроме холодной насмешливой враждебности, с которой его обычно встречал старик: как будто Элиота из положения чужака повысили до положения никчемного и жалкого, но все-таки родственника. А может, до положения большой, глупой, неуклюжей собаки с раздражающими повадками, но все-таки не посторонней.
– Кумская сивилла, – продолжал дядя Джон, – о чем бы ты знал и сам, если бы получил достойное образование, считалась бессмертной. Первоначально она была юной жрицей Аполлона, и когда она впадала в транс, ее устами вещал бог и предсказывал будущее просителям. Таких жриц существовало с дюжину, но кумская угодила богу Аполлону, и он вручил ей два дара: дар пророчества и дар бессмертия. Он безнадежно влюбился в нее, как простой смертный, – но не совсем: однажды ночью, застав свою любимую возлежащей на траве с местным рыбаком, он уже не мог наказать ее лишением своих даров, но мудро не прибавил к бессмертию вечную молодость. А чтобы никаких молодых рыбаков больше не было, он уменьшил сивиллу до размера крупной мыши, запер в шкатулке и отдал жрецам храма на веки вечные.
– И вы в эту чушь верите?
Дядя Джон едва не пожал плечами. Слишком уж неопределенно он отреагировал, и его жест можно было истолковать как угодно.
– На самом деле я и не знаю. У Ливия есть история о том, как второй правитель Рима общался с бессмертной сивиллой в Кумах, и было это около 700 года до нашей эры. Потом упоминание у Петрония семьсот-восемьсот лет спустя указывает, что тот же самый человек – или, возможно, существо – все еще жил в его время, все еще принимал просителей. Несколько раз я пытался разузнать подробнее, заглянуть дальше мифов, но всякий раз только больше запутывался. Может, она упала с небес и не смогла вернуться. Может, это прозвучало бы научнее и рациональнее, говори я о перемещении из другого континуума, некоей сложной иллюзии, какой-нибудь…
– О господи, хватит с меня, – сказал себе под нос Элиот. Потом – вслух: – Ну что там внутри – таракан, мышь, что? Как вы проделали этот фокус с записками? Как в старых автоматах с монетками?
– Если не открываешь крышку и не пытаешься узнать; если оно сообщает тебе будущее – какая, в конце концов, разница? Раз тебе легче верится, что я дрессирую мышей или блох, впадаю в маразм, – милости прошу. Или если твое восприятие вселенной слишком ограничено, чтобы принять возможность чуда – с Марса или с Луны, из прошлого или будущего,
А ведь старый чудак и правда в это верит, подумал Элиот. И поймал себя на том, что смотрит на старика с растущим беспокойством. Сам-то он ни на секунду не поверил, что внутри кукольного домика сидит сивилла из Кум, Помпей или откуда угодно; но старик в этом убежден – а Элиот уже привык, что недооценивать его не стоит. Так вдруг?.. Вдруг, где-то за пределами его понимания, ночь раскрылась, как гигантский рот, и изрыгнула настоящее чудо? И он решил принять на веру странное…
– Слушайте, – выпалил Элиот. – Я верю в ваши слова о деньгах. У вас есть только пенсия и небольшой доход. В остальном вы банкрот – как и я. Но можете продать мне это? Сейчас я много дать не могу, но если это и правда работает, то заплачу сторицей, я уже все продумал. Только назовите цену.
– Нет, – ответил старик. – Просто прими как запоздалый свадебный подарок. Бери. В своем возрасте я знаю о будущем все, что мне нужно. В прошлом году я, как дурак, спросил, сколько мне осталось, – и это не самое приятное знание.
Дядя Джон Уорделл замолчал и смотрел на Элиота со странным лицом. Пауза была очень короткой, и вот уже старик вернулся к прежнему управляемому и настороженному выражению; но в эту мимолетную секунду Элиот, будучи обычно невосприимчивым к чужим сокровенным чувствам, прочел холодную отчаявшуюся ненависть того, кто умрет, к тому, кто будет жить.
