Так я ему и поверил! А тех, кто спрашивает, как эта
(Кто из нас не гадал о местонахождении судьи Крейтера?[135] В Париже не меньшую шумиху вызвало исчезновение Огюста Кляро.)
Когда меня в скорейшем порядке вызывали в неразбериху кабинета Эмиля Бека, зверского редактора
Мы посидели, не говоря ни слова, поскольку Бек верит в телепатию. Все, что я уловил немного погодя, – это волны ненависти и приличный счет на расходы, и тут я все разом понял. Речь о
Задание было интригующим, и с трудом верилось, что выпало оно мне. Пятнадцать лет назад весь Париж встал на уши из-за исчезновения Огюста Кляро, нобелевского лауреата по химии. Даже моя матушка – та еще эгоистичная буржуа, украдкой выжимающая на рынке помидоры, чтобы снизить их цену, – заявляла мне, что земля не могла попросту взять да проглотить столь выдающегося ученого.
Повинуясь своей интуиции, я навестил его супругу, мадам Эрнестину Кляро – внушительную женщину с черными усами и выдающимся бюстом. Она приняла меня со всеми приличиями, чаем с ромашкой и портретом супруга с черной креповой лентой. Я пытался ее разговорить, упомянув о слухах, что-де Кляро бежал в Буэнос-Айрес с
Позже, сидя в кафе «Пер-Мер»[138], я обсудил этот вопрос с Марне – человеком обаятельным, беззаботным, но совершенно ненадежным. Он клялся честью, что узнает для меня (за соответствующую цену), где обретается Кляро. Я знал, что он лжет, а он знал, что я знаю, что он лжет, но в садистском порыве я принял предложение. Он спал с лица, залпом осушил свой «Перно» и принялся яростно барабанить пальцами по столу. Теперь он, очевидно, чувствовал себя обязанным отыскать Кляро, но даже не знал, с чего начать.
Я любезно раскланялся с Марне и покинул кафе «Пер-Мер». Тот пребывал в таком смятении, что и не заметил неоплаченный чек, пока я практически не скрылся из виду. А тогда я уже не обращал внимания на его исступленное размахивание руками и завел временное знакомство с очаровательной юной девой из тех, что патрулируют Бульвар Сен-Оноре[139].
Наутро я обнаружил, что она сбежала с моим кошельком, где среди прочего лежало пятьсот новеньких франков и список афродизиаков, выцыганенный у цыгана. Пришлось повоевать с консьержем, который ни на секунду не желал принять мою историю за истину. Когда я описал все произошедшее, он сразу перешел на низкие оскорбления и принялся охаживать меня по шее и рукам бутылкой кьянти, со снятой,
Я сидел на тротуаре в синяках, без гроша в кармане и понятия не имея, как быть. Не мог же я вернуться к Эмилю Беку и рассказать, как меня обвели вокруг пальца. Моя честь не допускала такого унижения. Но вмешалась сама Судьба в обличье потерянной кредитки американского туриста. Спустя часы я уже роскошно пировал, расфуфыренный в эксклюзивной галантерее Маншулетта.
Я упивался тонизирующим и подобным вину сумеречным воздухом Парижа, окидывая взглядом мерцающие ягодицы энергичных женщин, спешащих по зову сердца. И вдруг увидел ражего китайца, согбенного под тяжким грузом белья из химчистки. Он подмигнул и сунул куль мне, опрокинув меня на мостовую. Когда я поднялся, выбираясь из окутывающей ткани, он уже скрылся в близлежащем киоске.
Я уставился на ворох в ужасе от перспективы того, что там найду, но наконец собрался с духом и распустил двойные узлы. Внутри не оказалось ничего, кроме четырех мужских трусов и одиннадцати грязных рубашек с двумя такими воротниками, которые надо подворачивать. Вложенная рукописная записка, полная чуть ли не мучительных молений, просила не пользоваться для трусов крахмалом.
Пока я бился над тайным значением сего события, предо мной явился Марне, как привидение, материализовавшееся из дыма. Он обжег меня глазами, пронизанными чрезвычайно любопытными красными прожилками, поднял белую визитку с тиснением и рухнул ничком, павши жертвой (как я узнал позже) лопнувшего мочевого пузыря, каковое медицинское явление в последний раз наблюдалось больше века назад.
