Марн передал мертвого младенца старухе, которая унесла его в коптильню. А она лежала в крови и слезах, плакала по шкворчащему жиру младенца. Потом глаза высохли – и ее, и младенца, в дыму, – и она почувствовала, что это больше, чем можно просить от женщины.
Когда растресканный бетон перед ней раздвоился – одна полоса шла на юг, другая – на запад, – она замерла, чтобы понять, насколько оторвалась, но тут на развилке показались двое юнцов с ножами.
Больше всего на свете хотелось остановиться и передохнуть. Особого выбора ей не давалось: либо бежать и бежать, либо остановиться и быть убитой. Она не могла взвесить одно против другого, хоть и знала, что на самом деле никакой это не выбор.
– Отдышись, – лыбились ей подростки, и она, не задумываясь, выбрала дорогу на запад. Один бросил наудачу нож ей вслед, порезав плечо. Не обращая внимания на струящуюся бледную кровь, она продолжала бег. «Я не могу умереть сейчас, – думала она. – Я не умру никогда. Я единственное „я“ в этом мире». Она знала, что ее слишком много, чтобы так просто потерять, слишком много того, чем не может быть никто другой, и все это драгоценно, незаменимо. Почему они не понимают, как важно для нее выжить? В ней был:
После тяжелой зимы железный мир раскололся и зацвели цветы. Это было так удивительно. Она миновала то место, где захоронена последняя кость Марна (только в случае старосты череп хоронили невредимым, с челюстью на месте, словно он еще говорит со своими людьми), и спустилась к берегу, где купались дети. Этой весной ее Нили вырос. Возмужал, несмотря на зимний голод. Его хотя бы помогал кормить Папакаша, он и подарил ему эту весеннюю силу.
– Ах, весна, – произнес расслабленный голос. Это был Тичи, под ивой. Он мог бы стать следующим старостой, если бы не был слишком для этого ленив, и, скорее всего, обречен на коптильню, если ничего не сделает. И все же кое-кто из поселения по себе узнал, что он быстрее и энергичнее, чем казалось, – да и сам Марн погиб под его молотком.
– О да, и впрямь весна, – сказала она, направляясь к нему очень медленно, очень осторожно. Если он так легко расправился с ее мужчиной и теперь прохлаждается здесь, наблюдая за ее сыном, чего еще от него ожидать?
Тичи протянул ей ладонь, и она сама удивилась, что приняла ее, ощутив ее тепло. Затем последовал еще один сюрприз – он быстро и ловко потянул на себя, и она простерлась на нем.
– О нет, – сказала она, уткнувшись в его щетину. – Нет, Тичи, – потому что он уже впился зубами, и она не знала, плененная его руками и ногами, хочет ли он ее любить, сожрать или и то и другое и почему.
– Еще как да, – ответил он. – Почему нет?
Он вел себя разумно. Отдал ей лучшее одеяло в своей деревянной хижине, а когда она не нашла приправ для рагу в котле, все равно съел все до крошки и даже ее не побил.
Отчаянно сдерживая зубами вопль – эту сирену, что призовет к ней всех, – она все бежала и бежала, и дыхание обжигало ее охрипшее горло.
Она вернется к Тичи. Она не умрет. Почему она обязательно должна умереть, кто это сказал? Нили взял себе женой дочь Ганчо – темноволосую девушку с низким лбом и удивительным чувством справедливости. Неплохо, думала она. Очень даже хорошо для Нили. Нужно вернуться раньше, чем та родит. Кто ей еще поможет? Ей нельзя рожать первенца одной, а помочь могу только я. Я нужна – правда, серьезно, я очень нужна. А иначе она останется одна, потому что:
К осени, когда даже самые теплые дожди не подарили ни листика жидкой спаржи, на северном склоне погибшего сада подрались Нили и Тичи. Тичи ударил Нили молотком, сбил с ног и чуть не прикончил. Но Нили снова вскочил на ноги, оскалив свои пять зубов и темные десны. Глядя с крыши хижины, она увидела, как Нили выпрямляется во весь рост и раскраивает череп Тичи.
– Это мой сын! – кричала она во все горло.
Тогда-то Нили и привел домой темноволосую девушку, которая фыркала, когда он занимался с ней любовью, и никогда не уставала, и всегда подметала полы. Жить со второй женщиной в хижине оказалось хорошо – особенно с такой, которая кое-что знает о справедливости и традициях. Все-таки она дочь старосты, ее не заменить.
– Попалась! – закричала женщина и чуть не придавила ее, но она увильнула прочь по тротуару. Пнула женщину в живот и услышала позади болезненный стон.
