На восьмой год конфликта существовало тысяча шестьсот Станций Мира – вклад немногих оставшихся обитателей Американского континента; тысяча шестьсот противоатомных убежищ, где кочевой воин мог найти кров, питание и питье. И все же за пять жутких месяцев блужданий по пустошам Юты, Колорадо и Нью-Мексико сержант Тод Хэлстед оставил все надежды найти хотя бы одно. Он казался идеальной боевой машиной в своей освинцованной алюминиевой броне, но вот плоть внутри поблескивающего корпуса была слаба, и немыта, и уже устала от одинокого, монотонного труда – искать друга, чтобы объединиться, или врага, чтобы убить.
Тод был ракетоносцем третьего класса: это звание означало, что его долг – быть живой пусковой площадкой для четырех ракет с водородными боеголовками на спине, чьи фитили должен зажигать ракетоносец второго класса после приказа и отсчета ракетоносца первого класса. Тод потерял две трети своего отряда уже несколько месяцев назад; один начал хихикать и воткнул штык себе в горло; другого застрелила шестидесятилетняя фермерша, сопротивляясь его отчаянным романтическим авансам.
И вот однажды утром, убедившись, что вспышка света на востоке – это солнце, а не вражеский атомный взрыв, он плелся по пыльной дороге и увидел за маревом от жары квадратное белое здание среди голых серых деревьев. Он повернул на заплетающихся ногах и скоро понял, что это все-таки не мираж рукотворной пустыни, а Станция Мира. В ее дверях манил и улыбался беловласый человек с лицом Санта-Клауса, который помог ему войти.
– Слава богу, – сказал Тод, падая на стул. – Слава богу. Я уже практически сдался…
Веселый старик хлопнул в ладоши, тут же вбежали двое мальчиков с волосами как орлиные гнезда. Засуетились вокруг, словно работники заправки, снимая с него шлем, сапоги, открепляя оружие. Они обмахивали его, разминали запястья, наложили прохладную мазь на лоб; спустя несколько минут его глаза закрылись, и на грани сна он чувствовал на щеке ласковую руку, а очнулся уже без отросшей за месяцы бороды.
– Ну вот, – сказал старший по станции, довольно потирая руки. – Что, уже лучше, солдат?
– Намного, – сказал Тод, оглядывая скудно обставленную, но все же уютную комнату. – Как тут у вас война, гражданский?
– Тяжело, – ответил старик уже не так весело. – Но мы стараемся, помогаем бойцам чем можем. Ты расслабься, солдат, скоро принесут поесть и попить. Ничего особенного – сейчас у нас запас эрзац-продовольствия низкий. Но мы берегли новую химическую ветчину, можем поделиться. Кажется, она из древесной коры, но на вкус терпимо.
– А сигареты есть? – спросил Тод. Ему протянули коричневый цилиндр.
– Боюсь, тоже эрзац: обработанные опилки. Зато горит.
Тод закурил. Едкий дым обжег горло и легкие; он закашлялся и потушил сигарету.
– Уж простите, – с грустью сказал старший. – Лучше у нас ничего нет. Все, все теперь эрзац: сигареты, еда, питье… на войне никому не легко.
Тод вздохнул и откинулся на спинку. Когда в дверь вошла женщина с подносом, он выпрямился и первым делом его глаза уставились на еду. Он даже не заметил, как она красива, как ее рваное, чуть ли не прозрачное платье облегает округлые груди и бедра. Когда она наклонилась, протягивая дымящуюся миску со странно пахнущим бульоном, ее светлые пряди пролились водопадом и задели его щеку. Он поднял глаза, поймал ее взгляд; она скромно его опустила.
– После этого вам станет лучше, – сказала она хриплым голосом, и ее движения чуть притупили его аппетит, разжигая совсем другой голод. Прошло четыре года с тех пор, как он видел такую женщину. Их война отняла первыми, бомбами и радиоактивной пылью, – всех девушек, что остались, когда мужчины спаслись в сравнительной безопасности сражений. Он попробовал бульон и скривился, но съел все до капли. Говядина на основе древесины была жесткой и жевалась с трудом, но все лучше консервов, к которым он уже привык. Хлеб на вкус отдавал водорослями, но его он мазал маслянистым зловонным маргарином и жевал большими кусками.
– Я устал, – произнес он наконец. – Я бы поспал.
– Да, разумеется, – ответил старший по станции. – Сюда, солдат, сюда.
Он последовал в комнатушку без окон, где из всей мебели была только ржавая металлическая койка. Сержант устало упал поперек брезентового матраса, старший тихо прикрыл за собой дверь. Но Тод знал, что не уснет, несмотря на сытый желудок. Разум слишком переполнялся, кровь бежала по венам слишком быстро, тело слишком изнывало по женщине.
Затем дверь открылась и вошла она.
Она ничего не сказала. Подошла к койке и села рядом. Наклонилась и поцеловала его в губы.
– Меня зовут Элеанора, – шепнула она, и он грубо ее схватил. – Нет, подожди, – сказала она, игриво отбиваясь от его объятий. Встала и отошла в угол комнаты.
